Через несколько дней после выписки Марина наконец вернулась в свою съёмную квартиру, расположенную в уютном, утопающем в зелени районе киевского Голосеево. Её старенькая пятиэтажка пряталась в тени раскидистых каштанов и дубов. Здесь самым громким звуком по утрам было пение птиц, грохот мусоровоза, медленно ехавшего по двору, или весёлый лай соседских собак. Она всё ещё восстанавливалась, двигалась очень осторожно и медленно. Травмированные мышцы неприятно тянуло, а дыхание оставалось поверхностным из-за трещин в рёбрах, но этот домашний покой был для неё сейчас лучшим и самым нужным лекарством.
Девушка почти никому не рассказывала, что именно сегодня возвращается домой — об этом знали только родители, Дарина и руководство её подстанции скорой помощи. Руководство больницы предлагало организовать официальный эскорт патрульной полиции, учитывая общественный резонанс, но она вежливо, однако категорически отказалась. Марина хотела просто вернуться к своей привычной рутине, а не чувствовать себя какой-то важной персоной под государственной охраной.
В ту первую ночь в собственной постели она почти не спала. И причина была вовсе не в физической боли, хотя она никуда не исчезла. Заснуть мешала невероятная психологическая тяжесть всего, что с ней произошло за последние недели. Каждый раз, когда она закрывала глаза, мозг подбрасывал яркие флешбэки. Внезапное нападение. Уличный хаос. Нехватка воздуха от тяжёлого удара. И бледное, почти бескровное лицо сержанта Гаврилюка на холодном асфальте парковки.
Она не слышала никаких новостей от Назара с момента их последнего тёплого разговора в больничной палате. Он тоже продолжал проходить сложную реабилитацию. Коллеги-медики передавали, что парень быстро идёт на поправку — его молодой организм оказался на удивление крепким. Марина постоянно ловила себя на мысли, что волнуется за него. Между ними в той пропахшей лекарствами палате зародилось нечто совершенно особенное — невидимая, прочная связь, выкованная в общем противостоянии беде, которую она не могла объяснить логикой. Это было что-то тихое, глубокое и очень настоящее.
В 6:02 следующего утра во входную дверь квартиры осторожно, но настойчиво постучали. Марина как раз была на кухне, медленно передвигаясь и пытаясь налить себе чашку горячего травяного чая. Её мама, Мария, которая временно переехала к ней, чтобы помогать по хозяйству, пошла открывать. То, что она увидела на пороге и выглянув в окно подъезда, заставило женщину громко ахнуть и прикрыть рот рукой.
Внизу, во дворе перед их подъездом, плечом к плечу стояли более полусотни украинских военных. Они образовали идеальный, абсолютно неподвижный строй на старой асфальтированной дорожке. Их берцы стояли ровно, осанка была прямой, как натянутая струна, а лица — спокойными, серьёзными и сосредоточенными.
В самом центре этого строя стоял сержант Назар Гаврилюк. Он всё ещё опирался на медицинский костыль, но держался на удивление ровно, гордо и уверенно. На нём была безупречная парадная форма с боевыми наградами. Марина, услышав мамин возглас, выглянула из коридора. У неё мгновенно перехватило дыхание от увиденного.
Она медленно вышла из квартиры и начала спускаться по лестнице на первый этаж, крепко держась за перила. Мама заботливо поддерживала её под свободную руку. Девушка толкнула тяжёлую металлическую дверь подъезда и ступила на утреннее крыльцо. На ней был обычный домашний спортивный костюм, а на ногах — простые комнатные тапочки. Марина совершенно не знала, что делать и что говорить. Военные стояли в абсолютной тишине. Потом, по какой-то невидимой команде, все как один подняли правые руки и отдали воинское приветствие.
Звук десятков рук, синхронно взметнувшихся к вискам, прозвучал над тихим киевским двором, словно утренний гром. Марина замерла на месте. Её глаза мгновенно наполнились горячими слезами. Губы предательски задрожали, а сердце забилось в груди с такой невероятной скоростью, будто хотело вырваться наружу. Она просто не могла поверить в реальность того, что происходило прямо сейчас под её окнами.
Сержант Гаврилюк сделал шаг вперёд — медленно, преодолевая боль, но очень уверенно. Он остановился у самого крыльца, снова отдал ей честь, а затем опустил руку и заговорил.
— Вы стали живой стеной между смертью и одним из наших, — сказал он голосом, достаточно громким и твёрдым, чтобы его услышали все присутствующие во дворе. — А сегодня мы стоим здесь ради вас. Чтобы отдать дань вашему мужеству.
Марина прикрыла рот ладонью, а слёзы уже безостановочно катились по её щекам, капая на ворот кофты. Соседи по дому начали открывать окна и выходить на балконы. Кто-то достал телефон, чтобы запечатлеть этот исторический миг на видео. Кто-то тихо, со слезами на глазах, аплодировал. Другие просто смотрели в ошеломлённом, уважительном молчании. Маленькие дети выглядывали из-за занавесок; пожилые мужчины, вышедшие на утреннюю прогулку, молча снимали шляпы.
Назар продолжил свою речь, глядя прямо ей в глаза:
— Мы никогда не оставляем и не забываем тех, кто надёжно прикрывает наших побратимов. Совершенно независимо от того, носят они военную форму или обычный медицинский халат скорой помощи. Вы — часть нашего строя.
После этих слов парень отступил немного в сторону, позволив двум высоким бойцам подойти ближе к крыльцу. Один из них держал аккуратно, по всем правилам сложенный сине-жёлтый украинский флаг. Другой нёс в руках полированную деревянную шкатулку ручной работы. Они остановились прямо перед Мариной, вытянулись и протянули ей эти бесценные вещи.
Боец с флагом заговорил первым:
— От имени Вооружённых сил Украины мы передаём вам этот флаг. Это высший символ чести, мужества и бескорыстного самопожертвования.
Второй боец осторожно открыл деревянную шкатулку. Внутри на тёмном бархате лежал уникальный, выкованный по специальному заказу коин, значительно больше и тяжелее тех, что она видела раньше. На одной его стороне ярко выделялся герб Десантно-штурмовых войск. На другой была сделана глубокая ручная гравировка: «Щиту — от тех, кого ты прикрыла. Навсегда в строю».
Марина приняла эти подарки дрожащими руками, прижимая их к груди.
— Я… я совсем этого не заслуживаю, — едва слышно прошептала она, глотая слёзы.
Назар подошёл ещё ближе, и его суровый командирский голос вдруг стал очень мягким и тёплым:
— Вы заслужили гораздо больше, Марина. Вы отдали себя ради другого без единого лишнего вопроса и колебания. Именно это и делает обычного человека настоящим воином.
Её мама стояла чуть позади на ступенях, тихо плача. Она положила тёплую руку дочери на плечо, передавая свою поддержку. Военные продолжали идеально держать строй. Вдруг один из старших командиров громко, на весь двор, скомандовал:
— Марине Савченко — Слава! Слава! Слава!
И десятки крепких, закалённых мужских голосов ответили так, что, казалось, содрогнулся сам утренний воздух над Голосеево:
— Героям слава!
Этот величественный миг окончательно сломал эмоциональные барьеры Марины. Теперь она рыдала совершенно открыто, переполненная светлыми эмоциями, всё ещё не в силах осмыслить весь масштаб уважения, которое ей оказывали. Назар протянул руку и мягко положил её на плечо девушки.
— Вы не просто спасли меня той ночью, — очень тихо сказал он, чтобы слышала только она. — Вы изменили всех нас. Вы дали нам веру.