Глаза Максима вспыхнули гневом, который мгновенно вытеснил усталость.
— Не смейте так говорить, — отрезал он жёстко. — Эта собака пережила то, что убило бы десятерых людей. Он не сдался в огне, не сдался на улице и не сдастся сейчас. Просто делайте свою работу.
Медсестра молча кивнула и быстро вышла. Максим наклонился над столом и уткнулся лицом в чистую, только что вымытую медиками шерсть на шее Бурана.
— Ты слышал её? Они ничего не понимают. Они не знают, кто такой Буран. Давай, братишка. Дыши. Ради меня.
Стрелки настенных часов неумолимо приближались к пяти утра. Небо за окном начало приобретать тот особый серо-синий оттенок, который бывает в Киеве перед холодными осенними рассветами. Андрей дремал на стуле в углу. Максим сидел неподвижно, его глаза покраснели от бессонницы.
И вдруг, в самой глубокой, самой тяжёлой тишине этой долгой ночи, Буран шевельнулся.
Это был не судорожный рефлекс. Это было осознанное движение. Собака медленно, с огромным усилием открыла глаза. Золотистый взгляд был мутным от лекарств, но он искал. Он целенаправленно искал лицо, ради которого цеплялся за жизнь.
Максим подался вперёд, сердце замерло.
— Буран? Я здесь.
Собака сделала глубокий, полноценный вдох. Ритм на кардиомониторе резко ускорился, став более уверенным и ровным. Буран едва заметно дёрнул носом и попытался поднять голову. Сил не хватило, но из его горла вырвался тихий звук. Это был не стон боли. Это был звук узнавания.
В дверях мгновенно появилась главврач. Она быстро подошла к мониторам, её глаза расширились от изумления.
— Что там? — резко проснулся Андрей, вскакивая со стула.
— Это невероятно, — прошептала врач, проверяя пульс собаки. — Сатурация кислорода растёт. Ритм стабилизировался. Он… он выходит из кризиса. Он реагирует на ваш голос, майор.
Максим осторожно коснулся носа овчарки. Буран слабо, но уверенно лизнул его пальцы. Шершавое, тёплое прикосновение вернуло Максима к жизни так же сильно, как оно вернуло к жизни собаку. Офицер закрыл глаза, и слёзы облегчения свободно потекли по его лицу.
— Ты воин, — прошептал он, целуя пса в макушку. — Ты всегда был воином.
Врач положила руку на плечо офицера.
— Думаю, самое страшное позади. Впереди долгая реабилитация, но теперь у него есть ради чего жить.
Максим посмотрел на своего лучшего друга, и впервые за долгий, тёмный год в его глазах появился настоящий свет.
— Мы со всем справимся. Теперь мы снова вместе.
Новость о том, что служебный пёс Буран чудом выжил, разлетелась по столичному управлению полиции быстрее любой экстренной оперативной сводки. Уже к полудню следующего дня холл ветеринарной клиники на Подоле заполнили полицейские — бывшие коллеги Максима по службе. Кто-то стоял молча, не скрывая слёз, кто-то тихо переговаривался. Для уголовного розыска Буран был больше, чем просто собакой. Он был настоящей живой легендой, а легенды, как оказалось, не умирают так легко.
Начальник управления, суровый седовласый полковник, приехал лично. Его полицейская куртка ещё была влажной от мороси. Он остановился в дверях реанимационной палаты, долго и тяжело всматриваясь в показатели мониторов и перевязанное тело овчарки сквозь стекло. Когда он наконец переступил порог, его обычно громкий, командный голос прозвучал на удивление тихо.
— Майор. Мне только что доложили. Я должен был убедиться собственными глазами, — сказал полковник, снимая фуражку.
Максим не отвёл взгляда от собаки, продолжая осторожно поглаживать его лапу.
— Это правда, товарищ полковник. Он жив.