Но Максим не мог найти в себе сил для оптимизма. Минуты тянулись как часы. Наконец врач отошла от стола, сняла перчатки и подошла к мужчинам. Её лицо оставалось непроницаемым.
— Майор, — начала она тихо, посмотрев на жетон Максима, который он инстинктивно сжимал в руке. — Я привыкла говорить с владельцами откровенно.
Максим напрягся, словно перед ударом.
— Говорите как есть.
Она глубоко вздохнула, подбирая слова.
— То, что ваш пёс сейчас вообще дышит, — это медицинская аномалия. Уровень его травм и степень истощения несовместимы с жизнью на улице. У него на левом боку массивные застарелые рубцы. Это глубокие термические ожоги. Кроме того, на УЗИ мы видим, что два ребра когда-то были сломаны и срослись неправильно.
Врач сделала паузу, позволяя информации улечься.
— Это означает, что после того взрыва он не получал никакой медицинской помощи, — продолжила она. — Он пережил шок, боль и воспаление совершенно один. На одном только базовом инстинкте.
Максим крепко зажмурился. Воображение рисовало страшные картины того, как его верный друг лежал где-то в руинах промзоны на Теличке, страдая от боли в одиночестве, пока сам Максим находился в комфортной палате столичной больницы.
— Но самое важное другое, — голос врача смягчился. — Мы осмотрели подушечки его лап. Они стёрты почти до мышц, покрыты трещинами и мозолями. Учитывая его состояние, он не мог бегать. Он шёл. Медленно, месяцами преодолевая огромное расстояние. Собаки в таком состоянии обычно прячутся и ждут конца. Но ваш пёс бродил по городу. Он искал.
У Максима перехватило дыхание. Горячая слеза скатилась по небритой щеке.
— Он искал вас, — утвердительно сказала врач. — Только невероятная привязанность и желание вернуться к своему проводнику могли заставить его терпеть эту боль каждый день.
Андрей отвернулся, скрывая собственные слёзы. Дрожь прошла по всему телу Максима. Его Буран пересёк ад боли, голода и одиночества, чтобы найти единственного человека, который имел для него смысл.
— Какие прогнозы? — хрипло выдавил из себя офицер. — Он выживет?
Врач печально покачала головой.
— Состояние критическое. Глубокое обезвоживание, риск отказа почек, сердце работает на пределе возможностей. Мы стабилизировали его, но сейчас ничего не гарантируем. Мы будем бороться за него всю ночь. Однако окончательное решение теперь принимает его организм. Если он доживёт до утра… тогда появится шанс.
Ночь опустилась на Киев и на клинику «Вет-Экстренная» тяжёлым тёмным покрывалом. Звуки дождя за окном стихли. В палате интенсивной терапии остались только гул кислородного концентратора и ритмичное «пик… пик… пик» монитора жизнедеятельности.
Максим отказался возвращаться домой. Он отказался даже выехать в коридор. Он подкатил своё кресло вплотную к металлическому столу, на котором лежал Буран, укрытый специальными термоодеялами. К худым лапам овчарки тянулись прозрачные трубки капельниц.
Офицер протянул руку и осторожно положил её рядом с носом собаки.
— Ты больше никогда не будешь один, — прошептал Максим в полумраке. — Я здесь. Я никуда не уйду. Наша смена ещё не закончилась, напарник.
Где-то около трёх ночи Андрей тихо вошёл в палату, держа в руках два картонных стаканчика с кофе, купленным на ближайшей заправке. Он поставил один стаканчик на край стола рядом с Максимом.
— Выпей. Тебе нужны силы, — сказал друг.
Максим не ответил. Его взгляд был прикован к грудной клетке Бурана, которая поднималась с пугающими паузами.
Чуть позже в палату вошла дежурная медсестра, чтобы проверить капельницы. Она с жалостью посмотрела на неподвижного пса.
— Он очень слаб, — тихо обратилась она к Максиму. — Вам стоит морально подготовиться. Возможно, его сердце не выдержит до рассвета. Вы хотите… попрощаться?