Утро на киевском Центральном железнодорожном вокзале всегда имеет свой особый, рваный пульс. Под высокими стеклянными сводами эхом отражался гул тысяч человеческих голосов, непрерывный стук колесиков массивных чемоданов и монотонные, едва разборчивые объявления диспетчеров. Осень 2017 года дышала прохладой, смешивая вокзальные запахи крепкого растворимого кофе, свежей выпечки и резкого мазута. Среди этого бесконечного, суетливого потока пассажиров особенно выделялась одна группа людей, собравшаяся у первого пути. Родные, друзья и соседи пришли на перрон с особой миссией — они провожали юношу на военную службу по контракту в зону проведения антитеррористической операции.
Атмосфера была насквозь пропитана той особой, щемящей вокзальной грустью, где нервный смех тесно переплетается с горечью неизбежной разлуки. Неподалеку, у киоска с прессой, какой-то усатый мужчина виртуозно растягивал меха старенького баяна. Он играл тоскливую украинскую мелодию, заставлявшую прохожих невольно замедлять шаг. Кто-то понимающе кивал, кто-то останавливался бросить мелочь в открытый футляр, а некоторые пожилые женщины украдкой смахивали слезу, вспоминая собственных сыновей или внуков.
В самом центре этой пестрой компании возвышался Артем — статный, широкоплечий парень. На его плече небрежно висел тяжелый военный тактический рюкзак оливкового цвета. Его открытое, волевое лицо излучало спокойную уверенность, хотя в самой глубине темных глаз пряталась вполне понятная тревога перед неизвестностью. Парень успевал все: крепко, по-мужски жать руки бывшим однокурсникам, отвечать на бесконечные расспросы взволнованных тетушек и уверять всех, что обязательно будет звонить.
Но при этом он ни на миг не выпускал из своих надежных объятий хрупкую девушку. Дарина замерла, крепко прижавшись к его широкой груди. Она не говорила ни слова, только беззвучно вздрагивала от сдерживаемого плача, пряча заплаканное лицо у него на плече. Ее тонкие пальцы до побелевших костяшек вцепились в плотную ткань его куртки, словно она могла физически удержать его от отъезда.
Свободной рукой будущий военный поддерживал свою мать. Виктория Владимировна, женщина влиятельная и всегда безупречно одетая, сейчас совсем не напоминала суровую столичную чиновницу. Ее классическое кашемировое пальто премиального бренда и идеальная салонная укладка резко контрастировали с вокзальной серостью. Она не сдерживала рыданий, позволяя слезам безжалостно портить тщательно нанесенный макияж.
Рядом переминался с ноги на ногу отец, Леонид Петрович. Мужчина скрывал собственное отцовское волнение за скупыми, но крепкими похлопываниями сына по спине. Он был немногословен, но в его глазах читалась глубокая гордость за выбор единственного сына. Все они хотели бы остановить время, чтобы этот короткий миг прощания длился вечно, оттягивая момент разлуки.
Вдруг громкий металлический голос из громкоговорителя разорвал их идиллию, объявив о прибытии скорого поезда, а следом прозвучал протяжный, оглушительный гудок локомотива.
— О, наша «вертушка» идет! — нервно, пытаясь разрядить обстановку, воскликнул кто-то из друзей Артема. — Прямо к нашему сектору тормозит!
Синий вагон с желтой полосой и громким шипением пневматических тормозов остановился как раз напротив их компании. Проводница в форме открыла тяжелую дверь и откинула металлические ступеньки. Началась последняя, самая эмоциональная волна прощаний, суетливых объятий и коротких наставлений.
— Держись там, сын. Будь настоящим мужчиной и достойным воином. Мы в тебя верим, — голос Леонида Петровича дрогнул, выдавая всю ту боль, которую он так старательно пытался скрыть под маской суровости.
Виктория Владимировна снова разрыдалась, мертвой хваткой вцепившись в сына. С другой стороны его шею обвили тонкие руки Дарины. Она оставила на горячей щеке парня мокрый, соленый след от слез, вдыхая его родной запах в последний раз.
— Родные мои, ну все, хватит вам! Не на войну же… то есть, я быстро вернусь! — бас Артема тоже дал слабину, но он быстро взял себя в руки, выпрямив спину. — Мама, Даринка, я же обещаю, что все будет хорошо. Берегите себя здесь!
Он горячо поцеловал мать, потом долго, с отчаянием прижался губами к губам любимой девушки. Поправив лямки тяжелого рюкзака, парень стремительно взлетел по металлическим ступенькам в тамбур. Когда многотонная машина плавно тронулась с места, вся толпа на перроне синхронно подняла руки. Артем махал им из полуоткрытого окна коридора, пока последние вагоны не растворились в утренней дымке столицы.
Дарина стояла как вкопанная. Ее взгляд гипнотизировал пустые рельсы, которые только что увезли самого дорогого ей человека. Виктория Владимировна тем временем достала из дорогой кожаной сумочки бумажный платок, нервно промокнула глаза и вдруг резко повернулась к девушке. От ее материнской растроганности не осталось и следа — лицо мгновенно стало жестким, как кремень.
— Чего застыла? Кино закончилось, — ее голос прозвучал как удар хлыста, предельно холодно и презрительно. — Иди отсюда. И выбрось из головы свои наивные иллюзии насчет нашей семьи.
Дарина вздрогнула, словно от неожиданной болезненной пощечины. Она растерянно посмотрела на мать своего любимого, не понимая, чем заслужила такую внезапную ненависть в минуту общего горя.
— Мой Артем не для тебя, — отчеканивая каждый слог, продолжала разъяренная чиновница, оглядывая скромную одежду девушки. — Он уехал. Строй свою жалкую жизнь без моего сына, девочка.
— Виктория Владимировна, за что вы так со мной? — тихо, но с глубоким чувством собственного достоинства ответила Дарина, выпрямляя спину. — Мы искренне любим друг друга. Я дала ему слово, что дождусь, и он мне полностью верит.
— Дождется она! Какая беспросветная глупость! — лицо пожилой женщины исказила гримаса откровенного отвращения. — Ты такая же ветреная и легкомысленная, как и твоя больная мать. Найди себе кого-нибудь своего уровня на своей обшарпанной Соломенке, голодранка. И навсегда забудь дорогу в наш дом!
Женщина набрала в грудь воздуха, чтобы бросить в лицо девушке еще какую-нибудь колкую обиду, но вмешался Леонид Петрович. Мужчина решительно взял жену под локоть и, не глядя на Дарину, настойчиво повел женщину прочь от перрона, в сторону выхода с вокзала.
— Леня, ну ты видел эту неслыханную наглость? — злобно шипела она, когда они шагали по шумной Вокзальной площади к элитной парковке. — Эта бесперспективная девчонка только и мечтает, как бы хитростью прописаться в нашей квартире на Печерске!
— Вика, успокойся, тебе вреден стресс, ты только что плакала, — примирительно бормотал мужчина, отключая сигнализацию массивного внедорожника. — Что поделаешь, если сыну она так запала в душу? Девушка красивая, скромная, вот парень и потерял голову. Пройдет.
— Все вы, мужчины, абсолютно одинаковые! — гремела Виктория Владимировна, тяжело садясь на кожаное сиденье машины. — Думаете инстинктами! А я как мать обязана заботиться о его успешном будущем, а не смотреть, как он губит жизнь с дочерью какой-то швеи!
Дарина, которая так и осталась одна среди вокзальной толпы, слышала каждое слово этого ядовитого разговора. В груди больно жгло от горькой, незаслуженной несправедливости. Она всегда вела себя достойно, блестяще окончила гимназию, поступила в институт и ничем не заслужила такой откровенной, классовой ненависти со стороны его родителей.