Виктория Владимировна схватилась за сердце, показательно ища успокоительные таблетки в сумочке, но сын был непреклонен.
— Ты поступила максимально подло, перейдя все возможные границы человечности. Неужели ты не понимаешь, что из-за твоих больных амбиций твоя невестка с моим сыном нищенствовали на вокзале, не имея денег на хлеб?! — его голос сорвался на рык. — Больше ноги моей не будет в вашем доме. С вами, дорогие родители, я прощаюсь. Знать вас не хочу.
С этими тяжелыми, как свинец, словами он вышел, громко хлопнув тяжелой бронированной дверью. Он прекрасно понимал, что сказал это в состоянии праведного гнева, но теперь действительно намеревался вычеркнуть их из своей жизни. Предательство, особенно со стороны самых близких людей, простить труднее всего.
Уходя из родного элитного двора на Печерске, Артем почувствовал, как холодный осенний воздух приятно охлаждает его разгоряченное от гнева лицо. Он долго бесцельно бродил по улицам Киева, пока не остановился на Парковом пешеходном мосту, откуда открывался роскошный, успокаивающий вид на темные воды Днепра. Отсюда он в детстве часто смотрел на красные закаты, а позже гулял здесь со своей любимой Дариной.
Военный медленно достал из нагрудного кармана куртки старенькую, затертую по краям фотографию Дарины, которую все эти годы тайком носил у самого сердца, даже в самые тяжелые дни на полигонах. На обороте мелкими, ровными буквами было выведено: «Ты мой свет».
Артем нежно погладил фотографию большим пальцем, глубоко вдохнул речной воздух и тихо, в самую пустоту над водой прошептал:
— Мать была катастрофически неправа, ее поступок — это абсолютное преступление против моей семьи. Но я отпускаю эту горькую обиду. Я прощаю ее здесь и сейчас, потому что не хочу нести эту черную, разрушительную боль в свою новую, светлую жизнь.
Во время своего следующего короткого отпуска Артем наконец выследил своего бывшего друга Дениса. Встреча состоялась на заднем дворе большого гаражного кооператива на Троещине. Увидев перед собой крепкого, закаленного суровой службой десантника, Денис мгновенно побледнел, его глаза забегали, а колени предательски затряслись.
— Как ты мог так жестоко, по-зверски поступить с Дариной? — глухо, едва сдерживая ярость, спросил Артем, медленно наступая на предателя. — Ты же прекрасно знал, как сильно мы любим друг друга. Ты же называл себя моим лучшим другом, мы столько лет за одной партой сидели!
Денис, окончательно потеряв любые остатки мужского достоинства, рухнул на грязный, покрытый мазутом асфальт и начал жалко умолять о пощаде, инстинктивно закрывая лицо руками от страха перед неизбежным ударом.
— Прости, Тема! Умоляю, не калечь! Бес попутал! — скулил он, размазывая грязь по лицу. — Она мне еще со школы до безумия нравилась… И тебе я страшно, до чертиков завидовал, что тебе досталась такая красавица. Сколько раз я пытался к ней подкатить, а она даже не смотрела в мою сторону, только тебя одного и ждала. Вот меня черная, слепая зависть и сожрала изнутри!
Немного оправившись от паники, Денис, глотая слова, добавил то, что Артем и так уже знал, но хотел услышать лично, из первых уст.
— Да и мать твоя тоже приложила к этому руку… — пробормотал предатель, трусливо отводя взгляд. — Ведь это именно Виктория Владимировна вызвала меня к себе в кабинет и предложила эту дьявольскую схему с фотографиями. Она обещала прикрыть меня по всем фронтам и гарантировала, что я выйду сухим из воды.
Артем с откровенным, глубоким отвращением посмотрел на Дениса, который все еще ничком лежал на земле, словно раздавленное насекомое.
— Я бы очень хотел размазать тебя по этому асфальту, — тихо, но страшно сказал военный. — Но я не буду марать о тебя руки. Ты сам себя наказал своей низостью, завистью и трусостью. Жизнь тебе все вернет сполна, эффект бумеранга никто не отменял.
И он просто развернулся и твердым, уверенным шагом ушел прочь, навсегда оставляя жалкого предателя в его собственном болоте.
Когда Марии, матери Дарины, стало значительно лучше благодаря интенсивному лечению, молодая семья собрала свои нехитрые вещи и переехала в большой военный городок на юге страны, где базировалась часть Артема. Государство предоставило им просторную, светлую служебную квартиру. Там, в небольшой деревянной гарнизонной часовне, они наконец обвенчались, дав вечные обеты перед Богом. И отныне их выстраданную, закаленную бедами любовь хранили высшие силы.
Прошло время. У Дарины и Артема родился второй сын — невероятно крепкий, светловолосый и очень крикливый мальчик, которого они, посовещавшись, назвали в честь дедушки — Леонидом. Когда десантник впервые взял этот маленький, теплый комочек на руки в роддоме, он почувствовал, как его сердце окончательно, до последнего рубца исцелилось от всех старых душевных травм.
Теперь в его жизни было абсолютно все, что он когда-то считал безвозвратно утраченным — безграничная любовь верной жены, крепкая настоящая семья и глубокий смысл существования. Артем долго откладывал это тяжелое решение, но, глядя на своих двух чудесных сыновей, понял: он не имеет морального права передавать в будущее ту черную стену молчания, которую выстроил между собой и родителями. Имя младшего сына уже стало первым шагом к примирению.
Одним теплым весенним вечером, приехав в командировку в столицу, он без всякого предупреждения поднялся на знакомый этаж элитного дома и позвонил в дверь родительской квартиры.
Виктория Владимировна открыла дверь и, увидев на пороге возмужавшего сына, буквально окаменела. Она страшно изменилась за эти годы абсолютного одиночества и изоляции. Ее лицо навсегда утратило ту чиновничью, надменную суровость и высокомерие. В волосах прибавилось серебряной седины и глубоких, горьких морщин у глаз. Теперь она казалась просто растерянной, глубоко несчастной и виноватой пожилой женщиной, осознавшей цену собственных ошибок.
— Мама, — спокойно и взвешенно начал Артем, переступая родной порог. — Я пришел сюда не упрекать тебя. Того, что случилось, уже не изменить и ластиком не стереть. Я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя прощаю.
Большие, горькие слезы раскаяния мгновенно наполнили усталые глаза Виктории Владимировны. Она упала на широкую грудь своего сына, словно маленькая, беззащитная девочка.
— Прости меня, сыночек мой родной… — зарыдала она, срывая голос от рыданий. — Я так слепо, так эгоистично тебя любила, что даже не понимала, какую страшную боль причиняю! Я так хотела, чтобы у тебя была «идеальная» жизнь по моему сценарию, что едва не уничтожила ее собственными руками. Я так жестоко ошиблась…
Артем крепко, по-мужски обнял ее, гладя по седой голове. Этот искренний жест говорил гораздо больше, чем любые самые громкие речи.
— У нас с Дариной теперь двое сыновей, мама. Твоих внуков. Младшего мы назвали Леньчиком, в честь отца. И я очень хочу, чтобы они знали тебя не такой властной и холодной карьеристкой, какой ты была раньше, а такой доброй и светлой бабушкой, какой ты на самом деле можешь быть. Приезжайте к нам на выходные. Познакомишься с мальчишками.