Дарине приходилось каждый день бороться с тотальной, сокрушительной бедностью совершенно в одиночку. У нее не было никакой возможности пойти работать, потому что на руках круглосуточно были крошечный младенец и полностью парализованная мать, нуждавшаяся в уходе. В тот момент, когда десантник случайно увидел ее на вокзале в Фастове, она была в дороге в областную больницу. У нее действительно не осталось денег даже на самые дешевые отечественные лекарства и обычный хлеб для ребенка. Окончательно сломав собственную девичью гордость, она решилась на самое страшное и самое унизительное — просить милостыню у чужих, равнодушных людей на перроне.
Артем слушал эту страшную, полную боли исповедь, до побелевших костяшек сжимая кулаки от праведного гнева. Он смотрел на Дарину и видел, что перед ним сидит все та же честная, невероятно сильная и светлая девушка, которую он искренне полюбил еще со школьной скамьи. Только теперь она была похожа на прекрасный, нежный цветок, который безжалостно изломал и изорвал жестокий ураган человеческой подлости и равнодушия.
Военный отчетливо осознавал, насколько низко с ней поступили те, кому он доверял больше всего в своей жизни. И теперь ему было мучительно, до тошноты стыдно за то, что он так просто, без малейшего сопротивления или проверки поверил в циничную ложь своей властной матери и завистливого товарища. Он даже не попытался разобраться самостоятельно, слепо поддавшись первым эмоциям и уязвленному мужскому самолюбию.
Десантник медленно, с трепетом перевел взгляд на маленького мальчика, который продолжал тихо сидеть на маминых коленях. Те же темные, непослушные кудри, тот же упрямый, волевой разрез глаз, тот же подбородок, который Артем каждое утро видел в собственном зеркале во время бритья. Это был его родной сын. Его плоть и кровь, мальчик, который появился на свет после их единственной, волшебной ночи под звездным небом на столичной набережной.
Голосом, предательски срывавшимся от едва сдерживаемых слез и безграничной, всеобъемлющей нежности, Артем твердо сказал:
— Даринка… Я больше никогда в жизни, слышишь, ни при каких обстоятельствах вас не оставлю. Все страшное уже позади. Ты не одна. Просто доверься мне снова, дай мне шанс все исправить.
Она смотрела на него своими большими, измученными глазами, до краев наполненными слезами, и не могла вымолвить ни слова из-за тугого комка в горле. Артем очень осторожно, чтобы не испугать, погладил своего маленького сына по теплой головке.
— Я вас больше никому не отдам на растерзание, — горячо прошептал он, притягивая их обоих к своей широкой, надежной груди.
Дарина, окончательно дав волю многолетним эмоциям и горько заливаясь слезами долгожданного облегчения, доверчиво прильнула к его крепкому плечу. Впервые за все эти годы ада она почувствовала себя в безопасности. Через несколько минут малыш почувствовал движение, боязливо взглянул на большого незнакомого мужчину в форме, а потом еще крепче вцепился в мамину старую куртку.
Артем ласково улыбнулся, медленно достал из нагрудного кармана свой металлический военный жетон с символикой десантно-штурмовых войск, снял его с шеи и осторожно протянул малышу.
— Это тебе, казак. Держи крепко. Чтобы ты всегда знал и помнил, что у тебя теперь есть надежный защитник, — тихо, но уверенно сказал военный.
Маленький Артем-младший, не отпуская мамину руку, осторожно взял блестящий холодный металл, покрутил его в пальчиках и вдруг искренне, доверчиво улыбнулся своему отцу.
Вместо того чтобы ехать в комфортный Киев, весь свой законный отпуск Артем провел рядом с Дариной и их сыном в той самой глухой деревне на Винниччине. Он не отходил от них ни на шаг, стараясь своей заботой компенсировать каждую потерянную минуту. Прежде всего сержант взялся за обустройство их старенького, ветхого домика: собственноручно перекрыл крышу, которая протекала во время дождей, отремонтировал старую кирпичную печь, постоянно дымившую в комнату, и заказал целую машину колотых дров на зиму.
Он также немедленно занялся здоровьем Марии, матери Дарины. Артем договорился с хорошей частной клиникой в областном центре, оплатил все необходимые комплексные обследования и закупил самые современные препараты для реабилитации, чтобы пожилая женщина смогла быстрее восстановиться после тяжелого инсульта. Ее глаза всякий раз наполнялись горячими слезами глубокой, безмолвной благодарности, когда она смотрела на этого возмужавшего, надежного спасителя своей дочери.
Одним теплым осенним вечером, когда они вдвоем сидели на деревянной скамейке у дома, слушая сверчков, Дарина молча вынесла из комнаты пожелтевший бумажный конверт. На нем была аккуратно наклеена почтовая марка, но адрес так и остался недописанным. Она дрожащими руками протянула его Артему.
Мужчина осторожно открыл конверт, достал смятый лист, плотно исписанный мелким, до боли знакомым почерком, и начал читать при свете тусклого фонаря.
«Мой любимый Артем, — обращалась Дарина в первых строках. — Я никогда не думала, что буду писать тебе вот такое прощальное письмо. Мне невероятно страшно, мне больно от той черной несправедливости и безысходности, что свалилась на мои плечи. Но я хочу, чтобы ты знал самое главное, даже если никогда меня не простишь: я любила и люблю только тебя».
Артем читал, и у него перехватывало дыхание от каждой выведенной чернилами буквы, на которых виднелись размытые следы от высохших слез.
«Все то ужасное, что случилось в моей жизни за последние месяцы, я не могу тебе сейчас объяснить, чтобы не навредить. Но, умоляю тебя, верь мне — мое сердце навсегда принадлежит только тебе одному. Я обещала дождаться тебя из армии, и я буду ждать, несмотря на все преграды, сплетни и ложь. Ты — моя единственная сила и мой смысл жить дальше ради нашего малыша».
После того как Артем дочитал эти невероятно трогательные строки, Дарина тихо добавила, что так и не решилась тогда отправить этот последний крик души на полевую почту. Она панически боялась, что он не поверит ее словам и с презрением отвергнет ее. Но в самой глубине своего израненного сердца она ежесекундно верила, что высшие силы снова сведут их жизненные пути.
За неделю до окончания отпуска они официально стали мужем и женой. Без пышных, искусственных торжеств, без дорогих столичных ресторанов и белоснежного платья — только они вдвоем в местном сельском загсе, крепко держась за руки. Артем пообещал, что настоящая, большая и шумная свадьба у них обязательно будет потом. В тот же день он официально признал свое отцовство, подарив маленькому сыну свою законную фамилию.
Вернувшись в Киев буквально на один день перед отъездом в воинскую часть, Артем целенаправленно поехал в родительскую квартиру на Печерске. Он должен был поставить жирную, окончательную точку в этой болезненной истории. Войдя в просторную, заставленную дорогой мебелью прихожую, он даже не стал снимать армейские берцы. Прямо с порога он высказал родителям все, что думал об их подлом, разрушительном поступке.
Виктория Владимировна сначала побледнела как мел, а потом начала громко, театрально плакать и оправдываться. Она упорно твердила свою заученную чиновничью мантру, что действовала исключительно ради его блага и светлого, обеспеченного будущего. Отец же, Леонид Петрович, сидел на итальянской кухне, низко опустив поседевшую голову, и по обыкновению трусливо молчал.
Артем лишь резко, презрительно махнул рукой, останавливая этот фальшивый поток материнских слез.
— Мама, ты хоть на секунду понимаешь, какого монстра ты в себе вырастила? — ледяным, отстраненным тоном произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Ты едва не уничтожила мою семью. Это ведь ты все подстроила с тем мерзавцем Денисом, цинично воспользовавшись беспомощностью девушки после пожара. Но запомни раз и навсегда: мы с Дариной теперь законные супруги, у нас растет мой родной сын, и ты уже ничего не сможешь разрушить!