Она бережно, словно величайшую драгоценность, сложила записку и спрятала её туда же, к медали. Женщина задвинула ящик очень тихо, с какой-то особой, трепетной почтительностью.
Но пока загадочный Максим исчез где-то в водовороте своих невидимых жизненных битв, реальная жизнь Юлии неумолимо продолжала свой бег. И она вовсе не собиралась быть к ней милосердной или хотя бы немного снисходительной.
Официальное уведомление от «Первого Столичного Банка» пришло через четыре дня после письма ветерана. Это был толстый, холодный конверт с бездушным синим штампом. Ей даже не нужно было его вскрывать, чтобы ясно понять, какой именно приговор там скрывается.
Тридцать дней.
Именно столько времени банковская система давала ей до того момента, как дом выставят на принудительные торги. Этот дом, который кирпичик за кирпичиком строил её покойный отец. Со скрипучей деревянной лестницей, уютной верандой и яблоневым садом, где они с Соломией каждое лето ставили надувной бассейн. Ипотечная удавка, тянувшаяся ещё со времён тяжёлой болезни матери, наконец затянулась у неё на шее до самого конца.
Юля боролась как могла, выжимая из себя последние капли ресурса. Она умоляла владельца «Тёплой корочки» ставить ей двойные смены. Женщина стояла у раскалённых печей по шестнадцать часов, пока от страшной усталости не начинало мутить, а на руках не появлялись красные ожоги.
Она отнесла в местный ломбард мамины золотые серьги с маленькими гранатами — единственную по-настоящему ценную вещь, оставшуюся в их семье. Ночами, когда Соля уже крепко спала, Юля пекла бисквитные торты на заказ. Она украшала их сложными узорами из крема, едва удерживая кондитерский мешок дрожащими от изнеможения пальцами.
Был даже момент отчаяния, когда она хотела отключить домашний интернет, чтобы сэкономить несколько сотен гривен. Но вовремя вспомнила, что без него дочь не сможет нормально делать школьные задания и смотреть любимые мультики по выходным.
Однако сколько бы кусков она ни отрывала от себя, этого было катастрофически мало. Искренняя доброта и отчаянное упорство не способны оплачивать банковские кредиты с бешеными процентами.
На работе она из последних сил держала лицо. Всё так же приветливо и тепло улыбалась постоянным клиентам, наливая им ароматный капучино. Заботливо упаковывала свежие круассаны в экологичные крафтовые пакеты. Тщательно, до блеска, вытирала столы в конце каждой долгой смены. Никто вокруг ничего не замечал. Ведь Юлия Терещенко всегда была именно такой — сильной, безотказной женщиной, привыкшей молча тащить весь мир на своих хрупких плечах и никогда не жаловаться на судьбу.
Но в тот вторник, стоя с банковским письмом в кармане рабочего фартука, она впервые почувствовала ледяной, парализующий страх. В её воспалённой голове мелькнула очень горькая, несправедливая мысль. Если ты всю свою жизнь отдаёшь добро просто так, ничего не ожидая взамен, то, наверное, никому и в голову не придёт бросить тебе спасательный круг, когда ты сама начнёшь идти ко дну.
Пока Оксана не забила тревогу.
Подруга внимательно наблюдала, как Юля уже в пятый раз яростно, с какой-то маниакальной упрямостью трёт идеально чистую стеклянную витрину пекарни. Оксана с грохотом поставила поднос со свежими эклерами, решительно подошла ближе и скрестила руки на груди.
— Так, подруга, — тон её голоса совершенно не терпел возражений. — А ну немедленно выкладывай, что за чертовщина творится в твоей жизни.
Юлия нервно вздрогнула, словно школьница, которую поймали с поличным:
— Всё нормально, Оксанка. Совсем ничего. Просто устала.
— Ничего?! — подруга возмущённо подняла бровь. — Ты сегодня забыла положить Соле яблоко в школу. Ты сделала нашему патрульному кофе без его любимого карамельного сиропа, хотя знаешь его заказ наизусть уже два года. И самое главное — ты ни разу не подколола меня за то провальное свидание с айтишником! Говори сейчас же.
Юля хотела что-то соврать, отшутиться, но пересохшие губы её просто не послушались. Её эмоционально прорвало. Она рассказала всё как на духу: о загадочном Максиме, о страшной ночи под ливнем, об оставленном на столе ордене и странном письме в ящике. А потом, захлёбываясь слезами, — о тридцати днях, которые оставались её маленькой семье до принудительного выселения на улицу.
Оксана не стала закатывать глаза или читать нотации. Не начала нудно рассуждать о финансовой грамотности или безответственности. Она просто молча опёрлась локтями о прилавок, очень тяжело вздохнула и сказала:
— Ну, это просто какой-то полный капец, Юлька.
Это была самая искренняя, самая честная реакция, которую Юлия слышала за последние, полные ужаса недели. Неожиданно для самой себя она вдруг рассмеялась. Это был тихий, надломленный, немного истерический смешок, но он странным образом снял часть невыносимой тяжести с её груди.
— Да, — прошептала она, вытирая солёную каплю в уголке глаза испачканной мукой рукой. — Это и правда полный капец.