Он едва заметно кивнул и протянул ей плотный бумажный конверт. Он не был объёмным, но в ту секунду показался женщине невероятно тяжёлым.
— Это нужно было сделать уже очень давно, — тихо, но твёрдо сказал ветеран. — Но знайте: это только начало.
Юлия стояла на пороге, словно намертво приросши к старым, поскрипывающим доскам. Одной рукой она всё ещё судорожно сжимала влажное кухонное полотенце, а другой очень осторожно, будто боясь обжечься, приняла плотный конверт. Её совершенно растерянный взгляд метался от лица Максима к двум крепким военным, стоявшим рядом на ступеньках.
Желтоватый, мягкий свет уличного фонаря выхватывал из темноты лицо Чернового, подчёркивая его глубокий шрам. Но сейчас этот след войны не делал его жертвой. В этот вечер не было ни пронизывающего ледяного дождя, ни бессильной хромоты, ни насквозь мокрой, грязной куртки. От мужчины веяло невероятной, монолитной внутренней силой и несгибаемостью, которая заставляла невольно выпрямить спину.
— Что это? — едва слышно прошептала женщина, заворожённо глядя на конверт в своих руках.
Максим сделал один короткий шаг ближе. Его осанка больше не выдавала той адской, парализующей боли, которую он старательно скрывал от неё несколько недель назад.
— Это то, о чём вы никогда не просили, Юлия. Но это именно то, чего вы абсолютно и безоговорочно заслуживаете.
Он слегка повернул голову в сторону.
— Капитан.
Более высокий из двух офицеров плавно ступил на освещённое крыльцо и с глубоким уважением протянул ей крепкую руку.
— Пани Терещенко. Я капитан Тарас Коваль. Представляю Управление гражданско-военного сотрудничества и непосредственно командование нашей бригады.
Юля несколько раз часто заморгала, тщетно пытаясь осмыслить сказанное. Её мозг отказывался складывать эти слова в логичную картину.
— Я… если честно, я совсем ничего не понимаю.
— Мы бы очень хотели зайти к вам хотя бы на несколько минут, — вежливо, но с едва заметной военной твёрдостью сказал капитан Коваль. — Если вы, конечно, не возражаете.
Именно в этот момент из-за угла тёмного коридора несмело выглянула маленькая Соломия. Девочка стояла босиком на прохладном линолеуме в своей пижамке с лисичками, крепко прижимая к груди любимого плюшевого зайца. Юлия инстинктивно, как и любая мать, обернулась, пытаясь заслонить ребёнка собой:
— Солнышко, возвращайся скорее в комнату. Всё хорошо, это просто мамины гости.
Но суровый капитан Коваль вдруг очень тепло, открыто улыбнулся. Все его жёсткие, высеченные войной черты лица вмиг смягчились. Он плавно присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком.
— Привет, красавица. Меня зовут Тарас. А ты, наверное, Соломия?
Девочка неуверенно, но с немалым детским любопытством кивнула.
Максим тоже медленно опустился на одно колено, так же плавно и осторожно, чтобы не напугать малышку.
— Мы настоящие военные, Соля, — тихо произнёс он, глядя ей прямо в большие, ясные глаза. — Но сегодня мы здесь не по служебному заданию. Мы приехали сюда специально, чтобы сказать одно очень важное слово твоей маме. Мы хотим сказать ей «спасибо».
— А за что? — тоненьким, как колокольчик, голоском спросила девочка.
Максим поднял взгляд на Юлию. В его глазах блеснуло что-то очень похожее на слёзы, которые он усилием воли сдержал.
— За то, что когда все остальные машины просто проезжали мимо… твоя мама увидела человека, которого стоило спасти.
Через десять минут они все вчетвером сидели за небольшим кухонным столом, накрытым потрескавшейся клеёнкой. Юля, Максим, капитан Коваль и главный сержант Степан Гаврилюк. Соломию, торжественно пообещав ей завтра двойную порцию шоколадного печенья, отправили дорисовывать её любимые раскраски в спальню.
Конверт так и лежал нераспечатанным перед Юлией. Первым тяжёлую тишину нарушил Максим. Он положил свои широкие ладони на стол и крепко сцепил пальцы в замок.
— В ту ночь, когда вы остановились на Обуховской трассе, я находился в критическом состоянии, — начал он, очень тщательно подбирая каждое слово. — Намного хуже, чем пытался вам показать. Меня только что выписали из реабилитационного центра. И не потому, что я полностью выздоровел. А только потому, что там банально закончились койко-места для гораздо более тяжёлых ребят. Мои бумаги сгорели во время эвакуации из-под яростного обстрела. Я оказался на улице без военного билета, без копейки денег и без малейшего понимания, что мне делать дальше. Я брёл в Фастов пешком, потому что там когда-то жил мой старый боевой побратим. Я даже не знал наверняка, живёт ли он там до сих пор.
Губы Юлии разомкнулись, но она не смогла произнести ни звука. Ком в горле душил её.
— Я был на самой грани, — голос Максима стал совсем тихим, будто он признавался в самом страшном грехе. — Физически и морально я был совершенно опустошён. В моей голове крутилась только одна-единственная мысль: идти сквозь этот ледяной дождь, пока мои ноги просто не откажут. Хотелось сдаться. Лечь на ту обочину, раствориться в темноте и больше никогда ничего не чувствовать.
Слёзы сами собой покатились по бледным щекам женщины.
— Максим… Боже мой…