В этот момент Гром внезапно замедлил шаг. Его уши снова насторожились, а голова повернулась в сторону девочки. Поза собаки мгновенно изменилась: от простой внимательности к крайней осторожной заинтересованности. Одна за другой другие овчарки подразделения начали копировать движения вожака. Они слегка приподняли морды, втягивая воздух, словно что-то невидимое ударило по их чувствительным рецепторам.
— Спокойно, Гром, спокойно, — прошептал Максим, крепче перехватывая поводок.
Но пёс не был агрессивен — он был предельно сфокусирован. Его умные глаза не отрывались от маленькой фигурки. Пассажиры вокруг тоже начали обращать внимание на эту странную сцену. Кто-то показывал пальцем, другие перешёптывались. Некоторые достали телефоны, думая, что сейчас снимут милое видео о том, как добрые полицейские собаки находят родителей потерявшегося малыша.
Но воздух в терминале вдруг стал тяжёлым, словно перед грозой. Максим медленно подошёл к девочке, стараясь не напугать её своей формой.
— Привет, солнышко. Ты потерялась? — ласково спросил он, присев на корточки.
Девочка ничего не ответила. Она лишь крепче прижала к груди своего плюшевого медведя и подняла на офицера огромные голубые глаза. Это был отстранённый, почти стеклянный взгляд.
— Ты знаешь, где твоя мама или папа? — попробовал ещё раз Максим.
Снова никакой реакции. Только тишина и едва слышный щелчок пластикового глаза игрушки, по которому нервно постукивали маленькие дрожащие пальчики ребёнка. За спиной Максима собаки начали переступать с лапы на лапу. Они становились всё беспокойнее.
Гром издал тихое, утробное рычание — это было предупреждение. Максим слегка повернул голову, и на его лбу появилась глубокая морщина. Что-то было катастрофически не так. Он чувствовал это кожей. И, судя по реакции четырнадцати тренированных псов, он был не единственным, кто это понимал.
В этом залитом солнцем уголке аэропорта иллюзия спокойствия начала трещать по швам. Тишина длилась лишь короткое мгновение. А потом всё изменилось навсегда.
Тихое рычание Грома переросло в резкий, громкий лай, эхом отразившийся от стеклянных стен терминала. В считаные секунды все четырнадцать полицейских собак разорвали строй. Они одновременно повернулись и как по команде двинулись к девочке.
Это резкое, синхронное движение вызвало волну настоящей паники среди свидетелей. Разговоры оборвались на полуслове. Люди замерли со стаканчиками кофе в руках. Каждая пара глаз в аэропорту была прикована к жуткой картине: четырнадцать массивных немецких овчарок образовывали медленное, плотное кольцо вокруг крошечного ребёнка.
— Всем держать позиции! — рявкнул Максим, пытаясь перекрыть нарастающий вокруг шум.
Но его приказ остался без внимания. Собаки не нападали. Они именно окружали. Их тела были напряжены, но в них не было агрессии, направленной на девочку. Их головы были опущены, хвосты вытянуты в струну. Они выстроили живую защитную стену вокруг ребёнка. Казалось, будто рядом притаилась смертельная опасность, которую могли почувствовать только они.
Пассажиры вокруг ахнули, инстинктивно пятясь назад. Кто-то хватал на руки детей, закрывая их собой. Некоторые, наоборот, словно загипнотизированные, продолжали снимать это сюрреалистическое зрелище на камеры смартфонов. Охранники аэропорта, мгновенно отреагировавшие на шум, бросились вперёд. Их руки автоматически потянулись к кобурам с оружием.
— Отставить! — резко скомандовал Максим Яровенко, поднимая руку, чтобы остановить коллег. — Не приближаться и не делать резких движений!
Он знал своих собак. Он доверял им собственную жизнь и жизни окружающих. Если элитные псы Национальной полиции вели себя именно так, на то была чрезвычайно веская причина.
— Тише, ребята, спокойно, — произнёс он низким, успокаивающим тоном, осторожно приближаясь к Грому.
Взгляд главной овчарки метался между маленькой девочкой и чем-то совершенно невидимым для человеческого глаза. Ноздри пса раздувались, втягивая каждый миллиметр воздуха, словно он пытался распутать сложный клубок запахов. Каждый мускул на его могучем теле вибрировал от сдерживаемой энергии. Остальные псы идеально отражали его движения, а их низкое рычание сливалось в единый, тревожный хор.
А что же девочка? Она не плакала. Даже не вздрогнула. Крошка по имени Соля (хотя Максим ещё не знал её имени) просто стояла в центре этого живого кольца, крепко обнимая своего старого медвежонка, и переводила взгляд с одной собаки на другую. Солнечные лучи падали на блестящую шерсть овчарок, создавая невероятный контраст: абсолютная, первобытная сила рядом с абсолютной детской беззащитностью.
— Командир, что происходит? — шёпотом спросил лейтенант Денис Коваль, остановившись в нескольких шагах от Максима.
— Пока не знаю, Денис, — ответил Яровенко, не отрывая глаз от ребёнка. — Но не ломайте строй. Дайте им работать.