Толпа продолжала паниковать. Где-то позади слышались обрывки фраз: «Она что, чем-то заражена?», «Может, собаки её защищают?», «Где охрана?!».
Вдруг Гром снова гавкнул — коротко, повелительно, словно отдавая распоряжение своей стае. Собаки немного сместились, ещё сильнее сужая круг. Теперь Максиму стало совершенно ясно: они не пытались задержать ребёнка или ограничить её движения. Они закрывали её собой.
Пульс Яровенко резко участился. Он умел читать поведение Грома как открытую книгу. И сейчас он видел в его глазах не агрессию, а смесь животного страха и безоговорочного долга. Гром реагировал не на девочку. Он реагировал ради неё. Что-то рядом с ней или непосредственно на ней заставило сработать их глубочайшие инстинкты.
Максим чуть присел, его рука невольно легла на рацию. Он быстрым взглядом просканировал всё вокруг: оставленные чемоданы, стойку регистрации, урны для мусора. Ничего подозрительного. Только перепуганные туристы, растерянная служба безопасности и эхо от лая, которое не стихало.
И тут, совершенно неожиданно, уши Грома взлетели вверх. Его большая голова резко повернулась к плюшевому медведю, которого девочка прижимала к груди. В груди собаки зародилось новое, ещё более глубокое рычание. Сердце Максима пропустило удар. Что бы ни привлекло внимание пса, оно находилось внутри этой детской игрушки. И именно в эту секунду утреннее спокойствие «Столичного Терминала» окончательно превратилось в хаос.
Напряжение лопнуло, как перетянутый канат. В тот миг, когда Гром сделал резкое движение в сторону игрушки, пассажиры не выдержали. Люди с криками бросились врассыпную. Чемоданы падали на пол, пролитый кофе растекался по глянцевой плитке, а сотрудники аэропорта отчаянно пытались взять ситуацию под контроль. Звук собачьего лая заполнил всё пространство — яростный, властный, ритмичный. Под потолком вспыхнули красные лампы, и завыла сирена службы безопасности.
— Всем отойти на безопасное расстояние! — во весь голос закричал Максим. Но паника уже управляла толпой. Одни думали, что собаки сорвались с цепи, другие кричали о теракте.
Посреди всего этого безумия Соломийка оставалась неподвижной. Её голубые глаза бегали из стороны в сторону, полные растерянности и страха, но она не делала ни шага. Гром стоял между ней и толпой, превратив своё тело в живой щит. Остальные тринадцать собак развернулись мордами наружу, ожидая угрозы не от ребёнка, а извне.
— Срочно вызывайте взрывотехническую службу полиции! — рявкнул Максим в рацию. — Объявляйте эвакуацию и перекрывайте двенадцатый гейт! Никого не впускать и не выпускать!
Пока полицейские оттесняли людей к аварийным выходам, Яровенко осторожно опустился на колени рядом с девочкой. Несмотря на вой сирен и бешеный стук собственного сердца, он старался говорить как можно мягче:
— Солнышко, всё хорошо. Ты в безопасности, слышишь? Ты большая умница.
Ребёнок моргнул, и её тоненький голосок едва пробился сквозь шум:
— Они не злые…
— Я знаю, маленькая, — кивнул Максим.
— Они… они просто боятся, — прошептала она.
Эти слова ударили офицера сильнее любого удара. Он перевёл взгляд на Грома. Пёс стоял неподвижно, его взгляд был мёртво прикован к плюшевому медведю. В животе у Максима всё сжалось. То, что чувствовал его четвероногий напарник, не было обычной опасностью. Это было что-то неотвратимое.
Воздух в зоне посадки стал тяжёлым и липким от страха. Красные вспышки сигнализации отражались в стекле. Денис Коваль осторожно подошёл ближе, держа в руках портативный анализатор.
— Максим, это не похоже на обычную взрывчатку. Сенсоры уже среагировали бы на следы химических веществ. Может, это биологическая угроза?
Яровенко покачал головой.
— Нет. Посмотри на них. Они не знают, нападать или защищать.
Соля крепче прижала медведя, её губки задрожали.
— Дядя сказал, что так надо… — вдруг произнесла она.
Максим мгновенно повернулся к ней:
— Какой дядя, солнышко?
— Тот, что в аэропорту, — всхлипнул ребёнок. — Он забрал моего мишку, а потом сказал, что папа просил его починить…