Утро двойных похорон выдалось именно таким, каким и должен был быть этот самый тяжёлый день в их жизни: свинцово-серым, пронизывающе ветреным, с мелкой, колючей моросью, густо висевшей в воздухе. Августовское киевское небо будто искренне оплакивало тех молодых ребят, которые сегодня должны были навсегда обрести свой вечный покой в городской земле. Максим молча стоял перед большим зеркалом в их спальне, медленно, непослушными, закоченевшими пальцами застёгивая блестящие золотистые пуговицы на своём парадном кителе.
Это была та самая, идеально вычищенная форма, которую его Елена ещё несколько дней назад дрожащими руками забрала из химчистки для того, чтобы аккуратно положить в его дубовый гроб. Теперь эта плотная, пахнущая свежестью ткань плотно облегала его живые, горячие плечи, но физически ощущалась на теле такой тяжёлой, словно была отлита из чистого свинца.
Елена бесшумно появилась в дверном проёме спальни. Она была одета в строгое, наглухо закрытое чёрное платье и тёмный плащ, а её роскошные волосы были полностью спрятаны под траурным платком. Женщина выглядела невероятно бледной, словно мраморная античная статуя, но удивительно, жутко спокойной — как человек, который уже до самого дна выплакал абсолютно все свои слёзы за эти адские дни.
— Ты уже готов? — очень тихо, почти шёпотом спросила она, останавливаясь рядом с ним и глядя в зеркало.
Максим ещё раз тяжело, исподлобья посмотрел на своё загорелое, осунувшееся отражение. Разве вообще можно быть морально готовым к собственным похоронам, даже если в закрытом гробу под мокрой землёй сегодня будешь лежать не ты?
— Да, любимая, — глухо ответил он, осторожно беря её ледяную руку в свою. — Поехали. Мы должны там быть. Это наш долг.
Всю дорогу они ехали молча, слушая только ритмичный, убаюкивающий стук резиновых дворников по лобовому стеклу. Максим уверенно вёл машину через весь затянутый туманом город до Берковецкого городского кладбища, где на большой Аллее Героев под дождём пронзительно и гордо развевались сотни сине-жёлтых флагов. Это величественное и одновременно невыносимо болезненное зрелище всегда сжимало горло: целое бескрайнее море флагов, каждый из которых означал чью-то оборванную молодую жизнь, чью-то навсегда разрушенную вселенную.
Когда они наконец подъехали к закрытому сектору воинских захоронений, там уже собралась огромная толпа. Длинной вереницей стояли машины, мрачные сослуживцы с охапками красных гвоздик и родственники, полностью одетые в чёрное. У центрального входа их сразу встретил полковник Савенко. Старый офицер выглядел ещё более измождённым и серым, чем во время их вчерашнего тяжёлого разговора.
— Господин главный сержант, госпожа Елена. Я искренне, от всего сердца благодарен вам за то, что вы нашли в себе мужество прийти сюда сегодня. Семьи погибших очень просили, чтобы вы стояли рядом с ними в первом ряду. Госпожа Соломия категорически на этом настаивала ещё с самого утра.
Их чрезвычайно осторожно провели в первые ряды, позволив встать немного в стороне от ближайших родственников. Максим сразу увидел два закрытых деревянных гроба, торжественно накрытых большими государственными флагами. Две разные судьбы, две жизненные истории, которые были жестоко оборваны в одно страшное мгновение под Купянском.
У первого гроба стояла женщина лет сорока пяти — Марина, вдова опытного Артёма Коваленко, которую с обеих сторон бережно поддерживали под руки двое её уже взрослых сыновей. А у другого гроба стояла совсем юная, невероятно хрупкая Соломия. Она судорожно, до побеления пальцев держалась за руку пожилой женщины, вероятно своей матери, и неотрывно смотрела на гроб мужа так, словно весь окружающий мир для неё навсегда перестал существовать.
Официальная церемония прощания началась. Военный капеллан низким, проникновенным голосом говорил о высшей жертвенности, об искренней любви к своей земле, о том, что эти ребята отдали самое дорогое. Он чётко называл их имена. Максим слушал эту речь и почти физически ощущал каждый тяжёлый удар собственного сердца. Все эти красивые, правильные, величественные слова ещё вчера должны были звучать именно о нём.
Когда над могилами надрывно зазвучала традиционная траурная мелодия, абсолютно все присутствующие как один опустились на правое колено. Максим встал на колено прямо в мокрую, холодную землю рядом с Еленой, низко склонив голову. Он сейчас отдавал высшую дань тем людям, чья внезапная смерть стала ценой его собственной жизни и счастья его жены.
Прозвучал воинский салют. Три громких, синхронных залпа в хмурое небо. Эти резкие выстрелы заставили большую стаю чёрных ворон испуганно взлететь с верхушек старых кладбищенских сосен. Военные из почётного караула, чеканя шаг, начали медленно, идеально ровными треугольниками складывать государственные флаги с гробов.
Полковник Савенко подошёл к Марине и, снова встав перед ней на колено, осторожно вручил ей сложенный флаг. Потом он так же подошёл к юной Соломии. Девушка приняла эту ткань своими невероятно дрожащими руками, с силой прижала её к груди и крепко зажмурилась, словно отчаянно пытаясь вобрать в себя последние остатки тепла своего любимого.
Максим почувствовал, как к горлу подступает физическая тошнота. Это должен был быть флаг его Елены. Если бы ту проклятую штабную ошибку не обнаружили, Елена сейчас стояла бы именно там, под этим холодным дождём, прижимая к груди ткань, символизирующую смерть мужа, который на самом деле был совершенно жив.
После окончания официальной церемонии Соломия вдруг оторвалась от матери и направилась прямо к ним. Она была белой как мел, с ужасно красными глазами, но её походка была удивительно твёрдой и целеустремлённой.
— Вы Максим Коваленко, да? — спросила она очень тихим, надломленным голосом.
— Да, это я. Примите мои самые искренние соболезнования вашей огромной утрате, Соломия.
— Я очень хотела увидеть вас вживую, — резко перебила она его, не давая закончить фразу. Её взгляд был очень странным — жгучая смесь абсолютной пустоты, боли и какого-то непонятного любопытства. — Понимаете, четыре дня я жила и свято верила, что мой Юра жив. А оказалось с точностью до наоборот. Я просто хотела лично посмотреть в глаза тому, кому так невероятно повезло в этой страшной лотерее.
Елена сделала шаг вперёд и крепко, по-матерински взяла Соломию за холодную руку.
— Мне так невыносимо жаль, девочка, — прошептала она сквозь слёзы.