— Я собрала все твои документы. Наше свидетельство о браке, твой паспорт, идентификационный код, сделала кучу копий. Я начала тщательно формировать пластиковую папку, чтобы поехать в учреждение и оформить мой новый официальный статус вдовы. Я ненавидела себя каждой клеткой своего тела в тот момент, мне хотелось кричать, но все родственники в один голос говорили: «Надо оформить бумаги сейчас, пока ты ещё как-то держишься на ногах». Я заказывала поминальный обед в небольшом заведении неподалёку от кладбища. Я сидела с администратором и выбирала меню для твоих поминок. Горячий борщ, чесночные пампушки, блины с мясом, которые ты всегда так любил есть по выходным.
Каждое её слово было для Максима точнее и больнее снайперского выстрела. Он ощущал почти физическую, жгучую боль в центре грудной клетки от осознания того концентрированного ужаса, через который она прошла совсем одна, пока он ехал в поезде, мечтая о романтическом сюрпризе.
— Я физически не могла ничего есть и не могла спать в нашей большой двуспальной кровати, — продолжала она, и слова теперь сыпались из неё всё быстрее, словно прорвало старую плотину. — Она вдруг стала казаться мне ледяной, огромной и пустой, как настоящая могила. Я спала прямо здесь, на этом самом диване, три страшные ночи подряд. Положила рядом с лицом твою старую, растянутую домашнюю футболку. Она всё ещё хранила твой запах. Я стояла поздно ночью перед зеркалом в ванной и шёпотом репетировала прощальную речь для кладбища. Но каждый раз я просто захлёбывалась собственными слезами уже на первом предложении. У меня сейчас в телефоне, в электронных заметках, сохранены три разных варианта речи для твоих похорон. Три, Максим.
— Прости меня, — хрипло и надломленно прошептал солдат, чувствуя, как у него самого на глаза впервые за долгое время наворачиваются горячие слёзы. — Прости меня, прошу. Прости, что я не позвонил тебе с вокзала сразу. Я просто хотел сделать сюрприз, как в кино…
Елена издала очень горький, надломленный смешок, который граничил с истерикой.
— Сюрприз… Максим, если бы ты позвонил мне в понедельник и радостно сказал, что едешь в отпуск, а уже во вторник они бы пришли во двор и заявили, что ты погиб — я думаю, я бы в тот же вечер окончательно сошла с ума. Тебе совершенно не за что просить прощения. Это не твоя вина, ты не контролируешь штабные бумаги. Ты живой, ты дышишь, и это сейчас самое главное. Но… — она запнулась, собираясь с силами. — Но как мне снова отпустить тебя туда?
Она повернулась к нему всем корпусом, и в её глазах сейчас плескалось чистое, неподдельное отчаяние.
— У тебя отпуск всего десять дней. Десять коротких дней. А потом ты соберёшь свой рюкзак и вернёшься в тот же ад. Как мне посадить тебя на тот поезд, уже точно зная, что значит хоронить тебя? Что значит выбирать гроб? Что значит слышать соболезнования? Я уже пережила твою смерть один раз. Моя психика этого не выдержала. Второго такого раза я просто не переживу. Я умру вместе с тобой.
У Максима не было готового, правильного ответа на эту боль. Он не мог солгать, что не вернётся к своим боевым товарищам. Он осторожно, но очень настойчиво взял её ледяные руки в свои большие, горячие ладони.
— Мы обязательно пройдём через это. Вместе. Шаг за шагом, день за днём, — твёрдо сказал он, глядя ей прямо в глаза.
Вдруг в коридоре раздался дверной звонок. Очень резко, долго и требовательно. Они оба нервно вздрогнули на диване, словно от выстрела.
— Мама приехала, — тяжело вздохнула Елена, вытирая мокрое лицо тыльной стороной ладони и готовясь к новой волне эмоций.
Максим быстро подошёл к окну в гостиной и очень осторожно отодвинул край тяжёлой шторы. Его сердце вдруг ёкнуло, когда он узнал силуэт мужчины за калиткой.
— Нет, Леночка. Это не твоя мама. Это Остап. Позывной «Крук». Парень из моего взвода.
Через минуту Остап Гаврилюк уже стоял в их светлом коридоре. Он был одет в обычную, неприметную гражданскую одежду — потёртые джинсы, серую хлопковую футболку, тёмную кепку. Но его слишком ровная, напряжённая выправка и быстрый, сканирующий взгляд сразу выдавали в нём кадрового военного. Сняв кепку, он очень вежливо и тихо поздоровался с Еленой.
— Я здесь совершенно неофициально, никто из командования не знает, — так же тихо сказал Остап, когда они втроём сели за большой стол на кухне. Елена автоматически, не спрашивая, включила электрический чайник, крепко держась за это привычное домашнее действие как за спасительный якорь. — Я вырвался в короткий отпуск по семейным обстоятельствам. Но когда узнал об этой дикой, ненормальной ситуации, просто обязан был к вам заехать. Я был в той самой колонне, Максим.
Елена мгновенно замерла у кухонной столешницы, так и не достав чашки. Максим молча положил свою тяжёлую руку ей на плечо, оказывая безмолвную поддержку.
— Когда вражеская артиллерия накрыла Артёма и Юрия, я ехал в бронемашине буквально в пятидесяти метрах позади них, — голос Остапа стал совсем глухим и напряжённым. — Это был сплошной, непроглядный огненный шторм. Вражеский дрон попал прямо в их броню, а потом начался массированный, слепой обстрел квадрата. Мы отчаянно пытались вытащить их оттуда, но машина вспыхнула за считаные секунды. Мы даже не смогли сразу приблизиться и эвакуировать их, потому что из-за плотности огня невозможно было даже поднять голову от земли.
Он сделал долгую, тяжёлую паузу, подбирая максимально безопасные слова в присутствии женщины.
— Командовал той тяжёлой эвакуацией капитан Мироненко. Он перевёлся в наш батальон совсем недавно, после госпиталя, и ещё просто физически не знал всех ребят в лицо. Вокруг густой дым, огонь, крики, связи нет. Он лихорадочно составлял первичный рапорт в тёмном, сыром блиндаже при свете фонарика. Видит в списках две очень похожие фамилии: Коваленко и Ковальчук. И вместо погибшего Артёма Коваленко он просто механически, находясь в состоянии жёсткой контузии и стресса, вписал твои инициалы в бланк, Максим.
— И что, ни один человек, ни один кабинетный офицер не проверил базы данных?! — голос Елены снова зазвенел от острой злости. — Не посмотрел в компьютере, что мой муж в это самое время был живым и здоровым человеком на совершенно другом задании, в тридцати километрах оттуда?
— В том кровавом хаосе первых часов — нет, госпожа Елена, — печально и честно ответил Остап, опустив глаза. — Сырой рапорт мгновенно ушёл в тыл, в штаб бригады. А там какой-то майор решил, что ему нужно срочно закрыть вечернюю статистику для высшего командования. И он просто дал отмашку на официальное оповещение семей, совершенно не дожидаясь подтверждения от экспертов или медиков.
На светлой кухне снова повисла тяжёлая, гнетущая тишина, которую нарушал лишь гул закипающего чайника.
— Есть ещё кое-что очень важное, Максим, — Остап неловко поёрзал на деревянном стуле. — Я как старший поддерживаю постоянную связь с семьёй Юрия Ковальчука. Того совсем юного парня, который погиб. Его жена, Соломия… Она сегодня утром звонила мне вся в слезах. Она очень просит о короткой встрече с вами обоими.
Максим почувствовал, как снова напряглась Елена под его рукой.
— Зачем ей это сейчас? — насторожился он, пытаясь защитить жену от новых стрессов. — Это же только разбередит раны.
— Понимаете, её мужа целых четыре дня официально считали вами. А вас — им. В её огромном горе всё это страшно перепуталось. Она плачет и говорит, что ей жизненно необходимо посмотреть в глаза тому единственному мужчине, который чудом вернулся живым из того конкретного боя. Завтра будут похороны на городском кладбище. Двойное прощание на Аллее Героев. Артёма и Юрия будут хоронить вместе.
Елена медленно, словно во сне, обернулась к ним, и в её покрасневших глазах вдруг появился странный, незнакомый блеск стальной решимости.
— Похороны уже завтра? — очень тихо, но невероятно твёрдо спросила она, глядя прямо на Остапа.