Они двинулись наперерез Андрею, выстроившись плотной стеной. Три жетона. Трое вооружённых копов.
В нескольких десятках метров позади, спокойно катя свой небольшой чемодан, шёл генерал Таращенко. Его многолетний опыт, инстинкт, отточенный в самых горячих точках, внезапно сработал как сигнальная ракета. Он увидел, как трое патрульных целенаправленно, словно стая волков, берут в кольцо его медика. Генерал замедлил шаг, но не остановился. Он превратился в тень.
Лысенко перегородил дорогу Андрею, заставив того резко остановиться.
— Добрый вечер, уважаемый. Предъявите ваши документы, — голос патрульного звучал сухо, с нотками неприкрытого превосходства.
Андрей глубоко вдохнул. Он просто хотел домой. К жене. К Лиле. Он спокойно опустил баул на пол и полез во внутренний карман кителя.
— Конечно, господин полицейский. Никаких проблем, — Андрей протянул своё удостоверение участника боевых действий и военный билет. Всё по правилам. Абсолютная вежливость.
Лысенко взял пластиковую карточку. Он долго и показательно крутил её в руках, переводил взгляд с фотографии на лицо Андрея, а затем демонстративно хмыкнул. Его глаза холодно блеснули.
— Подделка, — громко, чтобы услышали прохожие, отрезал сержант. — Дешёвая подделка.
Андрей нахмурился, не до конца веря в то, что услышал.
— Простите? Какая подделка? Я только что вернулся с…
— Я сказал — подделка! — Лысенко резко повысил голос и презрительно бросил документ Андрея прямо на грязный пол вокзала. Пластик звонко ударился о плитку. — Если ты натянул на себя пиксель, это ещё не делает тебя героем, дружок. Это делает тебя преступником.
Генерал Таращенко стоял ровно в трёх метрах от них. И он слышал каждое слово.
Пластиковая карточка удостоверения с глухим стуком упала на серую плитку Южного терминала. Андрей моргнул. Весь его фронтовой опыт, все рефлексы, отточенные под ежедневными обстрелами, сейчас кричали об опасности. Но он был в своём родном городе. В нескольких остановках метро от дома.
— Господин сержант, — голос военного оставался на удивление ровным, хотя внутри уже закипала глухая обида. — Это абсолютно действительный документ. Я действующий военнослужащий, старший сержант 105-й бригады. Если вы просто свяжетесь с дежурным или проверите мой номер в национальной базе данных…
— Ты будешь учить меня работать?! — рявкнул Лысенко, и его лицо покраснело от показного праведного гнева. — Я видел сотни таких ряженых клоунов. Напялил форму, которую украл или купил на барахолке, и думаешь, что перед тобой все должны падать ниц?
Лысенко сделал едва заметный жест рукой, и Виктор с Тимуром мгновенно обступили Андрея с боков. Они превратились в живую стену, заблокировав любые пути к отступлению.
Виктор, младший и самый услужливый из троицы, бесцеремонно схватил объёмный армейский баул Гриценко. Он даже не стал искать бегунок молнии — просто дёрнул за ткань, раскрыл сумку и с силой перевернул её вверх дном.
Вещи Андрея, весь его скромный фронтовой быт, посыпались на грязный пол вокзала. Простые, застиранные до серости футболки, тёплые носки, тактические перчатки, металлическая кружка. Пластиковый флакончик с шампунем звонко ударился о плитку, его крышка треснула, и густая прозрачная жидкость начала медленно растекаться вокруг.
Прямо в эту лужу упала плотная картонная папка. Внутри неё лежал самый важный документ — выписка из приказа о награждении Андрея орденом «За мужество».
А следом за папкой из баула мягко выпал фиолетовый плюшевый кролик.
Он прокатился несколько десятков сантиметров и замер как раз у тяжёлого тактического ботинка Тимура. Свет вокзальных ламп отразился в пластиковых глазах-пуговицах игрушки.
Андрей невольно сделал полшага вперёд. Его голос впервые дрогнул, выдав настоящие эмоции.
— Ребята… осторожнее. Это игрушка моей дочери. Пожалуйста.
Тимур опустил взгляд на яркого плюшевого зверька. Потом посмотрел на Андрея, в глазах которого сейчас умолял не солдат, а отец. Затем патрульный перевёл взгляд на своего командира. Лысенко лишь едва заметно, поощрительно кивнул.
И тогда Тимур медленно, с непонятной, холодной жестокостью поднял ногу. Его тяжёлый ботинок с рифлёной подошвой опустился прямо на игрушку. Он вдавил фиолетового кролика в грязную плитку, нарочно прокрутив ногу, чтобы оставить глубокий чёрный след от пыли и вокзальной грязи.
— Ой, кажется, что-то упало, — издевательски, почти по-детски протянул Тимур, убирая ногу.
В эту секунду внутри Андрея что-то необратимо сломалось. Перед его глазами промелькнули кадры с передовой: как он прятал этого кролика от сырости, как бережно заворачивал его в целлофан во время дождей, как представлял радостную улыбку Лили.
Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Одно движение. Всего одно профессиональное движение, и он мог бы заставить этого патрульного кричать от боли. Но математика выживания в мирном городе работала иначе, чем на фронте.
«Не дай им повода, — забилась пульсом единственная рациональная мысль в его голове. — Они только этого и ждут. Нападение на полицейского. Побег. Неповиновение. Три уголовные статьи. Лиля ждёт. Елена ждёт. Просто выживи».
Он разжал кулаки. Он не позволил себе ни одной эмоции.
Увидев, что провокация не сработала, Лысенко разозлился ещё сильнее.
— Руки за голову! — рявкнул он на весь терминал. — А теперь на колени. Быстро, я сказал!
Андрей Гриценко, человек, спасавший жизни под шквальным миномётным огнём, медленно опустился на колени посреди киевского вокзала. Руки за голову. Взгляд перед собой. Поза абсолютной покорности.
— Лицом в пол! — Лысенко подскочил ближе, и его ботинок больно ударил Андрея под колено.