Мой адвокат оказался настоящим профессионалом. Он заключил выгодное соглашение с юристами Управления социальных гарантий. Они согласились не выдвигать против меня уголовных обвинений за подачу фиктивных медицинских данных. Взамен я должен был стать главным свидетелем против отца, который совершил реальный кибервзлом государственной системы. Однако мне всё же пришлось заплатить очень серьёзный административный штраф за введение органов в заблуждение. Это съело немалую часть моего американского бонуса, но я считал, что это абсолютно адекватная цена за мою свободу и спокойствие.
Через две недели мне позвонили с неизвестного номера. Какой-то хриплый голос сообщил, что арест двух коллекторов у моего дома вовсе не отменяет отцовского долга, и предложил мне «по-хорошему» всё закрыть. Я молча записал этот разговор и передал файл Мельнику. Следователь заверил меня, что они уже активно накрывают всю их подпольную сеть, но посоветовал быть крайне осторожным. В тот же день я установил в своём пентхаусе тяжёлую бронированную дверь, новейшую систему сигнализации и камеры видеонаблюдения. Первое время каждый неожиданный звук в коридоре заставлял меня вздрагивать, но постепенно тревога начала отступать.
Я превратил свой новый пентхаус в настоящий уютный дом. Купил нормальную мебель, развесил на стенах фотографии со службы — там были усталые, но искренние лица ребят, которые на самом деле и были моей единственной настоящей семьёй.
По совету Назара я нашёл хорошего психотерапевта, которая специализировалась на тяжёлых семейных травмах и ПТСР. На нашем первом сеансе я очень долго не мог объяснить ей, что именно чувствую. Радость от того, что вообще выжил на фронте? Жгучую вину за свой жестокий обман? Или глубокую скорбь по семье, которую потерял навсегда? Она внимательно выслушала меня и сказала, что все эти эмоции абсолютно нормальны. Что травма предательства не имеет чётких правил или инструкций, и мы будем шаг за шагом учиться жить с этим дальше.
Однажды тёплым вечером ко мне в гости приехал Назар. Мы сидели на открытом балконе, пили безалкогольное пиво и молча смотрели на яркие огни ночного Киева. Мы впервые за долгое время не обсуждали суды, адвокатов или полицию.
Я признался ему, что иногда мне снятся странные сны. Сны, где семья искренне радуется моему возвращению с фронта, где мама печёт пироги, а отец жмёт мне руку. Сны, где всего этого ужаса с деньгами и покушением никогда не было.
— Все нормальные люди хотят, чтобы их семья их любила, Артём, — тихо и очень мудро сказал Назар, глядя на огни Печерска. — Это заложено в нас самой природой. И то, что твои родные оказались гнилыми изнутри, совсем не делает тебя дураком за то, что ты до последнего надеялся на другое.
Прошло несколько месяцев. Судебные заседания всё ещё продолжались, вытягивая нервы, но я уже выстроил свой новый, крепкий мир. Я устроился на неполный рабочий день в столичный Ветеранский хаб. Я помогал другим ребятам с оформлением сложных бумаг и поиском толковых юристов. Мне было спокойно и комфортно работать среди тех, кто понимал меня с полуслова, без всяких лишних объяснений или жалостливых взглядов.
А тот старый дешёвый диктофон-часы, купленный в строительном гипермаркете, до сих пор лежал в верхнем ящике моего рабочего стола. Он служил мне немым напоминанием об одном очень важном правиле: доверие больше никогда нельзя просто дарить людям из-за кровных связей. Его нужно заслужить поступками.
Я не мог сказать, что был абсолютно счастлив. Раны ещё слишком свежи. Но я точно был в полной безопасности. И сейчас этого крепкого фундамента мне было вполне достаточно, чтобы строить свою настоящую жизнь дальше.