Я внимательно выслушала её. Я позволила её тихим, болезненным словам эхом отражаться от стен нашей гостиной, падая на пол, словно тяжёлые камни. Потом я просто обняла своего ребёнка и позволила тишине сказать всё за нас. Соня в конце концов уснула, так и не сняв ту красивую лёгкую куртку, которую надела специально, чтобы произвести впечатление на родню в этот праздничный вечер.
Когда в квартире наконец воцарилась абсолютная тишина, я ещё долго сидела на кухне, глядя на пустое место за столом, где должна была стоять её пасхальная тарелка. У меня в голове, словно в старом киноаппарате, прокручивалась каждая квитанция об оплате кредита за их дом. Каждая платёжка за газ, каждый чек из аптеки, каждое мамино «это же только в этот раз, Катюша», которое незаметно превратилось в «ты нам обязана».
Проблема была не в том, что им не хватило места в доме на сто квадратных метров. Проблема заключалась в том, что у них окончательно закончились совесть и элементарная благодарность. И они использовали моего ребёнка, чтобы передать мне это сообщение. Именно в ту ночь внутри меня что-то щёлкнуло. Перегорел последний предохранитель. Больше никаких оправданий, никаких дипломатических переговоров или попыток быть хорошей дочерью. Я даже не раздумывала, стоит ли мне действовать. Вопрос был только в том, как быстро я это сделаю.
Мы почти не разговаривали по дороге в Белогородку следующим утром. Было Пасхальное воскресенье. Мой муж молча вёл машину, положив свободную руку мне на колено, словно заземляющий провод. Это не приносило какого-то особого успокоения, но давало ощущение надёжной опоры. Этого было вполне достаточно.
Утро после Пасхальной ночи всегда имеет ту особую, звенящую тишину, когда кажется, что весь мир замер, отсыпаясь после ночной службы и тяжёлого разговения. Я искренне надеялась, что их двор будет пустым. Но чуда не случилось.
У забора и во дворе до сих пор стояли две лишние машины. Одну из них я сразу узнала — это был кроссовер Алины. Другая, скорее всего, принадлежала кому-то из троюродных братьев, которые решили остаться после праздника, чтобы доедать домашнюю колбасу и крашенки.
Мы вышли из машины. Я крепко сжимала в руках плотный белый конверт. Я не спала почти двое суток. Изнурительная смена в реанимации, слёзы Сони, одинокий кусок хлеба на кухонном столе, который я так и не смогла выбросить. Всё это гудело у меня в голове, словно высоковольтная линия.
Я подошла к калитке и нажала на звонок. Подождала. Никто не вышел. Я позвонила ещё раз, более долгим и настойчивым сигналом. Потом громко постучала в металлические ворота. Тишина.
— Давай просто оставим это здесь, — мягко предложил муж, касаясь моего плеча.
Я постояла ещё какое-то мгновение, вглядываясь в занавешенные окна дома, за который я платила каждый божий месяц, и молча кивнула. Я осторожно просунула конверт в щель почтового ящика так, чтобы его было хорошо видно и ветер не смог его унести.
Мы уже развернулись, и я как раз открывала дверцу нашей машины, когда услышала знакомый звук. Скрипнула входная дверь. Потом раздались шаркающие шаги по плитке на крыльце.
Я обернулась. На порог вышла моя мать, Анна Васильевна. Она была закутана в свой любимый пушистый халат невероятно яркого цвета — из тех вещей, которыми она любила хвастаться соседкам, рассказывая, как выгодно купила его на распродаже.
Она недовольно подошла к забору, заметила белый конверт, вытащила его и небрежно надорвала край. Её лицо, сначала просто сонное и раздражённое, вдруг стало совершенно пустым. Потом побледнело до цвета мела. А через секунду она закричала так, что с соседней яблони вспорхнула стая воробьёв.
— Виктор! — её голос сорвался на истерический визг, словно лопнувшая струна. — Виктор, немедленно иди сюда! Она нас выгоняет! Эта неблагодарная девчонка выбрасывает нас на улицу!
Мой отец появился на пороге в мятых домашних штанах и майке.
— Какого чёрта здесь происходит, Анна? Чего ты орёшь на всё село? — рявкнул он.
Следом за ним показалась Алина. Она была в своей дорогой шёлковой пижаме, обеими руками держа большую чашку с кофе, словно рассчитывала на уютное праздничное утро в семейном кругу.
— Мам, что там такое?
Мать резко обернулась в нашу сторону и указала на меня пальцем, дрожащим от ярости. Она смотрела на меня так, будто я была бродячей собакой, которая только что нагадила на её идеально вымытое крыльцо.
— Ах ты неблагодарная, бессердечная…