Мы сели в машину и тронулись с места ещё до того, как я успела услышать полную версию её проклятий. Это не имело никакого значения. Я наизусть знала все её лучшие хиты.
Пока мы доехали до наших Позняков, мой телефон уже вибрировал без остановки. Я игнорировала звонки. Но он продолжал разрываться. После шестого подряд звонка я всё же нажала кнопку ответа.
— Как ты смеешь?! — завизжала мать в трубку. Ни «привет». Ни паузы на вдох. Даже малейшей попытки изобразить фальшивую заботу о том, как доехала ночью Соня. — Ты совсем с ума сошла со своими амбициями!
Я отвела телефон подальше от уха. Даже на таком расстоянии было слышно, как на заднем фоне орёт отец.
— Если ты это сделаешь, у тебя больше нет родителей! Ты нам не дочь! — ревел он басом.
Они даже не спросили «почему». Они не спросили, что именно случилось вчера вечером. Они ни разу не упомянули имя своей внучки. Ни разу. Я просто молча сбросила вызов.
Они продолжали звонить. Алина перешла на сообщения в мессенджере. Одно из её посланий было просто гениальным: «Это уничтожит твою репутацию. Подумай о своей карьере врача. Что скажут люди?». Ох, сестричка. Моим пациентам в реанимации абсолютно всё равно, где живут мои токсичные родственники, пока я спасаю их жизни.
К вечеру мой телефон напоминал гаджет подростка после очень громкого и грязного расставания. Тридцать два пропущенных звонка. Четырнадцать гневных сообщений. Три голосовых. Одна из троюродных сестёр даже имела наглость написать: «Я, конечно, не лезу в ваши дела, но это слишком жестоко. Мать у тебя одна».
Я не ответила никому из них. А следующим утром в мою дверь настойчиво постучали. Я посмотрела в глазок. Ну конечно. Это была моя мать собственной персоной.
Она стояла на моём этаже в том самом пушистом халате, наброшенном поверх какой-то одежды. В руках она сжимала моё письмо с официальным требованием о выселении. Бумага была смята и слегка влажная, будто она комкала её в кулаке всю дорогу от Белогородки до Киева. Я медленно открыла дверь, но даже не подумала отойти в сторону, чтобы пригласить её внутрь.
Она не стала ждать приглашения.
— Ты правда это делаешь? — прошипела она, глядя на меня с неприкрытой ненавистью. — После всего, что мы для тебя сделали? После того, как мы тебя вырастили?
Я позволила её словам повисеть в воздухе несколько секунд. Потом очень тихо и очень чётко спросила:
— Вы имеете в виду дом, который я для вас купила и за который плачу годами? Или счета за газ и свет, которые я оплачиваю ежемесячно? А может, вы говорите о полном медицинском обеспечении в лучшей клинике столицы, потому что ваша бесплатная медицина вас не устраивала?
Она вздрогнула. Буквально на долю секунды. Но мгновенно взяла себя в руки, и её взгляд снова стал острым и колючим.
— Мы дали тебе жизнь! Мы вывели тебя в люди!
— Вы даже не позволили моему ребёнку поесть после долгой дороги на праздник, — ровным голосом ответила я.
Это заставило её замолчать. Ненадолго. Но она быстро нашла оправдание, как и всегда.
— Не делай из мухи слона и не устраивай драму. У нас просто не хватило свободных стульев, вот и всё.
— У вас за столом сидело двадцать восемь человек, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Даже соседям нашлось место на Пасху. Но не родной внучке.
Её губы превратились в тонкую злую линию.
— Я отправила это официальное письмо не для того, чтобы быть жестокой, — добавила я. — Но если вы искренне верите, что можете относиться к Соне как к мусору, который можно просто выставить за дверь…
— Ой, ради Бога! — вдруг взорвалась она, снова переходя на крик. Она активно замахала руками. — Прекрати делать из нас каких-то монстров! Это ты сейчас разрушаешь собственную семью из-за дурацкого недоразумения с местом за столом! И теперь ты имеешь наглость угрожать собственным родителям выселением?!
Она подняла вверх смятое письмо, демонстрируя его мне как главное доказательство в суде. А потом — и я клянусь, это выглядело как очень плохая театральная постановка — она демонстративно разорвала его пополам. Она просто стояла на моём пороге и рвала официальный нотариальный документ на мелкие кусочки, искренне веря, что этот жест магическим образом остановит юридический процесс.
— Вот так, — с победной улыбкой заявила она, бросая обрывки мне под ноги. — С этим покончено. А теперь слушай сюда: если ты хочешь, чтобы мы тебя простили, ты полностью оплатишь тот IT-кемп для Миланы. И прекратишь эти свои смешные детские истерики.
Она улыбалась так самоуверенно, будто только что гениально решила все наши проблемы.
Я ничего не сказала. Потому что именно в эту секунду я поняла самую страшную вещь: они никогда в жизни не воспринимали меня всерьёз. Ни на секунду. Ни тогда, когда я была ребёнком с книгами. Ни тогда, когда я стала уважаемым врачом. Ни даже сейчас, стоя на моём пороге.