Для них я навсегда осталась той неуклюжей, помешанной на книгах девочкой, которая должна была радоваться любым крохам с их стола и знать своё место. Девочкой, которую они терпели, но никогда по-настоящему не уважали. Они были абсолютно уверены, что я не доведу дело до конца. Что я просто проглочу обиду, как делала это сотни раз до этого.
Но в этот раз они фатально ошиблись. Поэтому я молча позволила матери развернуться и уйти из моего подъезда, гордо задрав подбородок, словно героиня какой-то дешёвой мыльной оперы. Я спокойно закрыла за ней дверь. Без криков, без слёз. Но в моей голове уже был готов следующий шаг.
Моя мать разорвала предупреждение о выселении так, будто это была какая-то рекламная листовка из почтового ящика. Прямо перед моим лицом. Сразу после того, как обвинила меня в эгоизме, бессердечии и эмоциональной нестабильности. Она имела наглость заявить: «Оплати лагерь для Миланы, и мы тебя простим». Будто это они были жертвами. Будто выставить моего ребёнка за дверь на Пасху — это просто мелкое нарушение этикета, а не акт чистой жестокости.
Через два дня я сидела в кабинете своего адвоката. Я выложила ему все карты. Дом, который оформлен исключительно на меня. Кредит, который я исправно выплачивала последние семь лет. Квитанции за коммуналку. Их постоянную регистрацию, которую нужно было аннулировать.
Он даже бровью не повёл. «Я так понимаю, вы хотите начать официальную процедуру принудительного выселения, если они не уйдут добровольно?» — деловито спросил он, будто мы обсуждали прогноз погоды.
Я кивнула. Официальное уведомление с требованием освободить помещение было отправлено на той же неделе. Законные шестьдесят дней на выселение. С печатями, подписями и обязательным вручением. И на этот раз они не могли просто разорвать бумажку и сделать вид, что её не существует.
Я продолжала платить кредит за дом. Я не собиралась портить собственную кредитную историю ради мести. Но всё остальное? Отрезано как ножом. Газ, свет, интернет. Никаких больше оплат за медицинские услуги в «Медикал Столица» или путёвок в санатории. Они получили ускоренный курс на тему «как выглядит жизнь без моей финансовой поддержки».
Через две недели в мою дверь снова постучали. Это была тётя Галина. Старшая мамина сестра, которую в семье считали «доброй тётушкой». Она пришла с коробкой конфет и заученным, озабоченным выражением лица.
— Катя, — мягко начала она. — Я просто хочу с тобой поговорить.
Я впустила её. Я уже прекрасно знала, зачем она пришла и кто её подослал. Мы сели за кухонный стол. Я заварила чай, но ни одна из нас к нему так и не притронулась.
— Это просто на тебя не похоже, — начала тётя. Вот он. Главный аргумент. — Выгонять собственных родителей на улицу из-за… какой-то мелкой ссоры? Ты же всегда была такой рассудительной.
Я горько усмехнулась. А потом спокойно, без лишних эмоций, рассказала ей всё. Про дом. Про то, как годами тянула на себе все их счета. И главное — про предательство в Великую субботу. Про то, как мои родители нашли место для двадцати восьми гостей, включая соседей и дальних родственников, но не нашли угла для собственной внучки, которая привезла им кулич.
Тётя Галина побледнела так, что казалось, будто она сейчас упадёт в обморок.
— Я… я этого не знала, Катя, — прошептала она, прикрыв рот рукой.
— Конечно, не знали. Потому что они вам этого не рассказали, — сухо констатировала я.
Она ушла от меня с таким видом, будто услышала что-то страшное, чего уже никогда не сможет забыть. Через три дня я получила от неё короткое сообщение: «Раньше я не понимала всей картины. Теперь я всё поняла. Держись».
За неделю до окончания срока выселения мне позвонил адвокат.
— Они даже не начали паковать вещи. Сидят на месте, — сообщил он.
— Тогда мы переходим к следующему шагу, — ответила я.
В тот же день я выставила дом на продажу. Я поставила очень адекватную, немного заниженную цену. Я не пыталась выжать из него максимум денег; я просто хотела, чтобы этот ужас как можно скорее закончился. Покупатель нашёлся почти мгновенно. Семьям очень нравился этот район Белогородки. Единственное, что их интересовало, — чтобы дом был пустым.
— Продажа с условием снятия всех жильцов с регистрации и полного освобождения помещения, — напомнил мне риелтор.
— Именно так, — подтвердила я.
Я не поехала туда в день их выселения. Новые владельцы решили этот вопрос быстро, жёстко и полностью в рамках закона. Я слышала от знакомых, что сцена была не из приятных. Но то, что случилось дальше, оказалось ещё показательнее.
Конечно же, их забрала к себе Алина. Моя сестра обожала играть роль святой мученицы и лучшей дочери в мире. Она раздавала интервью всем родственникам по телефону, словно звезда на пресс-туре. «Катька их просто выбросила! Оставила на произвол судьбы! И всё это из-за какой-то дурацкой ошибки на празднике!» — голосила она.
Но ровно через три недели Алина стояла на моём пороге. Её глаза были красными, под ними залегли глубокие чёрные тени, а волосы были собраны в какой-то растрёпанный узел.
— Я больше не могу, — выпалила она вместо приветствия, едва сдерживая слёзы. — Они постоянно скандалят. Мама ноет, что моя гостиная слишком тесная для её мебели. Отец орёт на моих детей, потому что они мешают ему смотреть телевизор. Они отказываются делить с нами ванную. Я просто схожу с ума в собственном доме!
Я прислонилась плечом к косяку и скрестила руки на груди, молча наблюдая за этой истерикой.
— Им нужно снять квартиру, — умоляюще сказала сестра. — Ты могла бы хотя бы помочь с этим. Просто дай деньги на первый и последний месяц, а дальше мы как-нибудь сами…
— Нет.
— Катя, умоляю…
— Ты стояла там и спокойно смотрела, как Соня разворачивается и уходит на Пасху. Ты не сказала ни слова. Это был твой выбор. А сейчас это — мой выбор.