Прощание было разрывающим душу. Когда настала моя очередь говорить прощальное слово, я рассказала о безграничной маминой доброте, о ее свете, который она дарила всем нам, и о ее безусловной любви. Когда же к микрофону вышла Вика, ее голос сломался на втором предложении. Слезы просто залили ее лицо, не давая дышать. Я даже не успела подумать, как мои ноги сами вынесли меня к ней. Я встала рядом и положила руку ей на спину.
— Все хорошо, — тихо прошептала я. — Не спеши. Дыши.
Она собрала последние силы в кулак и, пока я стояла рядом, закончила свою речь. Она вспоминала смешные истории из нашего детства, заставляя людей в зале горько улыбаться сквозь слезы.
На кладбище начал накрапывать мелкий холодный дождь. Пока мы бросали последние горсти земли, я заметила, что Артур стоит чуть поодаль от толпы, подняв воротник пальто, и безостановочно щелкает что-то в своем смартфоне, явно решая рабочие вопросы. Вика же стояла вплотную к нашему отцу. От ее утренней показухи не осталось и следа. Это было абсолютно открытое, живое и нестерпимое горе.
Поминки мы устроили в заказанном зале тихого ресторана неподалеку. Это был традиционный обед: борщ, пироги, голубцы, тихий гул воспоминаний. Артур нервно опрокидывал одну рюмку коньяка за другой. Его дискомфорт был очевиден: многие из гостей подходили к Андрею, заводя с ним уважительные разговоры, тогда как Артура в основном обходили стороной. Обрывки фраз, долетавшие до меня, подтверждали слухи о том, что бизнес Захарченко трещит по швам. И вдруг я поняла: все эти рассказы Вики об особняках, новых крыльях и миллионах были лишь отчаянным защитным экраном, за которым скрывалась катастрофа.
На протяжении всего обеда я держалась с тем достоинством, которому всегда учила меня мама. Я сосредоточила все внимание на папе и на светлых воспоминаниях, не позволяя себе втянуться в прошлые драмы.
Но когда люди начали понемногу расходиться, я поймала на себе взгляд Вики с другого конца зала. Ее лицо было гораздо мягче, а глаза — более растерянными и сложными, чем я видела их за все эти последние семь лет.
На следующий день после похорон Андрею нужно было срочно возвращаться во Львов на критически важную встречу с европейскими партнерами.
— Ты уверена, что справишься здесь сама, если я уеду? — обеспокоенно спросил он, застегивая молнию на дорожной сумке. — Я могу позвонить и все перенести. Они поймут.
— Папе нужна моя помощь, чтобы разобрать мамины вещи, — объяснила я, поправляя воротник его рубашки. — Мне стоит остаться еще на несколько дней. Со мной все будет хорошо, обещаю.
Когда я проводила Андрея на вокзал и вернулась в дом, я нашла папу в мамином любимом саду, среди кустов роз, которые она так лелеяла. Он сидел на деревянной скамейке, а на его коленях лежал старый потертый фотоальбом.
— Она подписала каждую фотографию, — сказал он. Его голос дрожал, когда он показывал мне мамин аккуратный почерк под их черно-белым снимком из медового месяца в Карпатах. — Всегда говорила, что когда-нибудь мы скажем ей за это спасибо.
Тем же днем после обеда я начала невероятно болезненный процесс сортировки вещей в мамином шкафу. Каждый предмет одежды был живым воспоминанием. Лавандовое платье, в котором она плакала на моем выпускном в университете. Легкие льняные блузки, которые она обожала носить летом. Элегантный темно-синий костюм, купленный специально для вечеринки в честь моей первой помолвки… Я ловила себя на том, что вслух разговариваю с ней, перекладывая вещи. Я рассказывала ей о своей львовской жизни, о любимых кофейнях, о новых проектах на работе, и главное — о том, насколько спокойной и счастливой я чувствую себя рядом с Андреем.
В ящике ее прикроватной тумбочки я наткнулась на дневник в мягкой кожаной обложке. Мама делала в нем записи время от времени на протяжении последнего десятилетия. Большинство страниц были посвящены нам с сестрой. Она писала о своей безграничной надежде на то, что мы когда-нибудь помиримся, и о своей глубокой печали из-за той пропасти, которая нас разделила.
Последняя запись, сделанная неровным почерком всего за десять дней до ее смерти, разорвала мне сердце: «Мое единственное настоящее сожаление — то, что я ухожу, а мои девочки все еще так далеки друг от друга. Я всегда верила, что способна починить что угодно в этой семье, но этого исправить не смогла. Я молю Бога, чтобы когда-нибудь они нашли путь обратно, друг к другу».
Я как раз вытирала горячие слезы со щек, когда в дверь позвонили. Выглянув в окно гостиной, я увидела Вику. Она стояла на крыльце совершенно одна. Ни следа от премиального внедорожника Артура не было.
Папа как раз ушел на ужин к своему брату, так что мы были в доме одни. Я открыла дверь, совершенно не представляя, чего ждать от этой встречи.
— Привет, — сказала она очень тихо, глядя куда-то мне под ноги. — Можно войти?
Мы прошли на кухню. Я автоматически поставила чайник, а Вика молча села за стол. Без Артура рядом, без того напускного пафоса, она выглядела совсем иначе — маленькой, сгорбленной и какой-то надломленной.
— Где Артур? — наконец нарушила я тишину, ставя перед ней кружку ромашкового чая.
— В гостинице. Он не знает, что я здесь. — Она обхватила горячую чашку побледневшими пальцами, но не сделала ни глотка. — Я сказала ему, что хочу побыть одна после… после всего.
Тишина, повисшая между нами, была тяжелой, наполненной годами слов, которые мы так и не решились сказать.
— София, я хочу извиниться за то, что наговорила тебе в зале прощаний, — наконец начала она, с трудом подбирая слова. — Это было жестоко, низко и совершенно неуместно.
Я медленно кивнула, принимая ее слова, но не торопясь бросаться с прощением.
— Я видела мамин дневник, — продолжила сестра. — Папа показывал его мне вчера вечером. Ее последним желанием было, чтобы мы заключили мир.
— Я тоже его читала, — ответила я, садясь напротив. — Но мир требует чего-то большего, чем просто способности находиться в одной комнате и не кричать друг на друга, Вика. Он требует честности.
Она подняла на меня глаза, и я увидела, что они полны слез.
— Ты хочешь честности? Хорошо. Вот тебе честность. Моя жизнь — это ад, Соня. Я глубоко, беспросветно несчастна уже много лет.
И тогда ее прорвало. Слова лились сплошным потоком, прерываясь хриплыми рыданиями и глотками остывшего чая. Артур изменился почти сразу после того, как они расписались. Он стал маниакально контролирующим, токсичным и вечно недовольным. Его разрекламированный IT-бизнес оказался карточным домиком: каждый новый стартап был лишь отчаянной попыткой перекрыть провалы предыдущего. Роскошный особняк под Киевом, дорогие машины, поездки в Европу — все это держалось на бешеных кредитах и долгах. Их брак превратился в тщательно срежиссированное представление для деловых партнеров и подписчиков в соцсетях.
— Он контролирует каждую копейку на моей карте, он роется в моем телефоне, устраивает допросы, если я задерживаюсь в городе хотя бы на десять минут, — призналась она пустым, выцветшим голосом. — Того мужчины, за которого ты выходила замуж… его просто не существует. А может, никогда и не существовало.
— Так почему ты не уйдешь от него? — не удержалась я.
— Стыд, — без колебаний ответила Вика. — Как я могла признаться кому-то, а тем более тебе, что собственными руками разрушила нашу семью ради фальшивки? И еще… у нас жесткий брачный контракт. Если я подам на развод, я выйду на улицу с одним чемоданом.
Я поднялась, достала с полки мамин дневник и положила его перед ней на стол.
— Прочитай все до конца.