Я молча поднялась из-за стола. Льняная салфетка соскользнула с моих колен и упала на пол.
— Я больше не могу этого делать, мама. Прости меня.
Это была последняя семейная трапеза, которую мы когда-либо делили с моей сестрой.
Весь этот хронический стресс оставил страшный отпечаток на здоровье отца. Его давние проблемы с сердцем резко обострились. Пришлось переходить на горсти новых препаратов и постоянно возить его по кардиологам. Моя мама, казалось, постарела на десять лет за какие-то несколько месяцев. Глубокие морщины залегли вокруг ее глаз — след от отчаянных, но тщетных попыток удержать нашу семью от окончательного распада.
Примерно через полгода после того, как я застала их в кабинете Артура, я достигла своего эмоционального дна. Мой психотерапевт диагностировал у меня тяжелый депрессивный эпизод и очень осторожно заговорил о необходимости медикаментозной поддержки.
Моя работа, которая всегда была моим спасением, полетела под откос. Я не могла сосредоточиться на брифах, срывала дедлайны, а потом случилась катастрофа — я полностью провалила питчинг для одного из крупнейших клиентов нашего агентства. Я просто застыла посреди презентации, не в силах связать двух слов. Мой руководитель, замечательный и очень понимающий человек, вызвал меня к себе и мягко, но настойчиво предложил взять длительный отпуск. Но я четко понимала: если я останусь в Киеве, где каждая улица, каждая кофейня на Подоле и каждый перекресток дышат воспоминаниями об Артуре, я просто не выживу.
Как раз в это время во львовском филиале нашей компании открылась вакансия креативного директора. Львов — другой ритм, другая архитектура, другой воздух. Я подала свое резюме в тот же вечер. Собеседование через Google Meet казалось мне каким-то внетелесным опытом, я отвечала на вопросы на автопилоте. Но, видимо, мое абсолютное отчаяние сменить обстановку выглядело со стороны как железобетонная уверенность в себе, потому что уже через две недели я получила официальный оффер.
Мама приехала в Киев, чтобы помочь мне собрать вещи. Она молча, с необыкновенной осторожностью заворачивала в бумагу мои фоторамки и любимые статуэтки. Пока мы сортировали вещи, накопленные за годы моей столичной жизни, решая, что поедет со мной, а что отправится на помойку, мама наконец затронула тему, которой мы обе так старательно избегали.
— Как ты думаешь, детка… ты когда-нибудь сможешь простить сестру? — тихо спросила она, заклеивая очередную картонную коробку широким скотчем.
Я не отрывала взгляда от свитера, который как раз складывала.
— Я не знаю, мам. Точно не сейчас. Возможно, вообще никогда.
— Прощение — это ведь не о том, чтобы сказать, будто ее поступок был нормальным, — ее голос звучал очень мягко, но проникновенно. — Это о том, чтобы наконец сбросить с собственных плеч тот груз, который ты никогда не должна была нести.
— Я и сбрасываю его, мам, — сказала я, подняв на нее глаза. — Именно поэтому я и переезжаю во Львов.
Она села на край разобранной кровати и взяла мои холодные руки в свои.
— Бегство, Соня, — это не то же самое, что движение вперед.
Слезы мгновенно обожгли мне глаза.
— Мне нужно пространство просто для того, чтобы дышать, мам. Чтобы хотя бы попытаться начать жить заново. Ты можешь это понять?
Она молча кивнула и крепко, до боли в ребрах, прижала меня к себе.
— Просто пообещай, что будешь звонить. Пообещай, что не закроешься от нас с отцом.
— Обещаю.
Прощаться с родителями на шумном перроне киевского вокзала было гораздо тяжелее, чем я могла себе представить. Проводник Интерсити уже проверял билеты, когда папа обнял меня. Его голос был хриплым и полным сдерживаемой эмоции.
— Ты поезжай туда и покажи им всем, дочка, — прошептал он мне на ухо. — Построй себе такую яркую жизнь, чтобы она ослепила их навсегда.
Мои первые недели во Львове были наполнены пронзительным, оглушающим одиночеством. Моя новая съемная квартира неподалеку от Стрыйского парка казалась стерильной и чужой — просто набором стен и чужой мебели. Я с головой ушла в работу, сознательно оставаясь в офисе допоздна, лишь бы не возвращаться в эти пустые комнаты. Я ужинала за рабочим столом перед монитором, а потом просто падала в кровать, измотанная настолько, что у меня не оставалось сил даже на сновидения.
А потом пришла новость, которая ощущалась как новый ржавый нож, вонзенный в старую рану. Мама позвонила в одну из суббот. Ее голос был очень осторожным и напряженным.
— Соня… Я решила, что лучше ты услышишь это от меня, чем случайно наткнешься в интернете. Вика и Артур вчера расписались.
Это была скромная церемония, без шумного празднования, но благодаря связям Артура в медиа их фотографии мгновенно появились на популярном светском портале. Снимок показывал их на ступенях центрального ЗАГСа: Вика в стильном белом брючном костюме счастливо улыбалась, а на ее пальце сверкало то самое обручальное кольцо с бриллиантом, которое он когда-то надел мне. Мое обручальное кольцо.
Та ночь стала моей абсолютной точкой падения с момента переезда. Я позволила себе сорваться в пропасть старых воспоминаний и горьких, удушающих слез. Я бездумно листала старые фотографии с Артуром в своем телефоне, пока глаза не начали жечь огнем. Я рыдала, кусая подушку, пока не закончились слезы, а голова не разболелась так, будто ее сжимали тиски. На следующий день я взяла отгул на работе, физически не в силах выйти на улицу и встретиться взглядом хотя бы с одним человеком.