Он тяжело вздохнул:
— Я собирался рассказать тебе позже. Я знал, кто ты такая, еще тогда, когда мы впервые встретились на форуме в Одессе. Я не знал всех грязных подробностей, но знал, что ты была невестой Артура Захарченко.
— Почему ты промолчал? — мой вопрос прозвучал без малейшего упрека, лишь с любопытством.
— Потому что я хотел, чтобы ты узнала меня настоящего. Не как конкурента или врага человека из твоего прошлого, а просто как меня.
Я не чувствовала злости. Напротив, в этом был какой-то странный, высший символизм. Казалось, что вселенная наконец замкнула круг.
Через два года после свадьбы мы поняли, что готовы стать родителями. Но месяц проходил за месяцем, а заветные две полоски так и не появлялись. Начались бесконечные походы по клиникам репродуктологии, анализы и очень эмоционально изматывающие разговоры по вечерам. Сквозь все эти разочарования и неприятные медицинские процедуры Андрей оставался моей несокрушимой скалой. Он держал меня в объятиях, когда я плакала, и постоянно напоминал, что наша семья уже полноценна, независимо от обстоятельств.
А потом раздался звонок. Рак мамы вернулся.
Мы с Андреем первым же поездом выехали в Черновцы. Начались бесконечные консультации с онкологами, поиски вариантов лечения и попытки поддержать папу, который на глазах ломался под тяжестью этого горя. Мама держалась мужественно, постоянно шутила и старалась нас успокоить, но болезнь была агрессивной, и метастазы распространялись слишком быстро.
Я взяла отпуск за свой счет, чтобы быть рядом с ней, и временно переехала в свою детскую комнату. Андрей разрывался между Львовом и Черновцами, приезжая на все выходные, чтобы быть нашей опорой.
В последние недели маминой жизни у нас с ней состоялись самые важные, самые честные разговоры за все наши общие годы. Мы говорили о любви, о смысле жизни и о том, что остается после нас. Однажды, когда я поправляла ей подушки, она заговорила о том, что, как я знала, всегда болело ей больше всего.
— Я бы так хотела, чтобы вы с сестрой смогли найти путь друг к другу, — сказала она слабым, но очень твердым голосом. — Жизнь слишком коротка, Соня, чтобы тратить ее на такую пропасть между вами.
— Я знаю, мам, — прошептала я, стараясь проглотить горький ком в горле.
— Пообещай мне, что ты хотя бы попытаешься. Не ради нее. Ради себя самой. Ну, и немножко ради своей старой мамы.
Я пообещала. Я не имела ни малейшего понятия, смогу ли когда-нибудь сдержать это слово, но я так сильно хотела подарить ей покой. Моя мама ушла из жизни через три дня. Я, мой отец и мой муж держали ее за руки до последнего вздоха.
Я сама набрала номер Вики. Впервые за долгих шесть лет я нажала на ее контакт в своей телефонной книге.
— Мамы больше нет, — сказала я, как только она подняла трубку.
На другом конце раздался резкий, судорожный вдох, а потом повисла тяжелая тишина.
— Я сейчас выезжаю, — наконец выдавила она из себя. Ее голос срывался.
Мы встретились в родительском доме. Наши объятия в коридоре были короткими и напряженными, словно мы были двумя чужими людьми, которые просто пытаются соблюсти приличия. После этого мы сразу переключили все внимание на нашего раздавленного горем отца и на бесконечную гору организационных вопросов: заказ зала, договоренности со священником, транспорт. Но мы обе прекрасно понимали: настоящим испытанием станет сам день похорон. День, когда годы нашей боли, обид и непроговоренной злости столкнутся со свежим, жгучим горем и тяжестью последней маминой воли.
Утро прощания выдалось пасмурным. Тяжелые, свинцовые тучи низко нависли над старинными крышами Черновцов, словно сам город разделял наш траур. Я стояла перед зеркалом в своей старой детской комнате, поправляя воротник черного платья, и с ужасом думала, как смогу пережить этот день и не сломаться. Андрей подошел сзади. В своем темном костюме он выглядел невероятно надежным. Он мягко, но уверенно положил руки мне на плечи.
— Я буду рядом с тобой каждую секунду, — сказал он, встретившись со мной взглядом в зеркале. — Что бы ни случилось сегодня.
Спустившись на первый этаж, я увидела папу. Он сидел за кухонным столом и пустым взглядом смотрел в кружку с остывшим чаем. Последняя неделя просто выжгла его изнутри; в свои семьдесят три он казался на десять лет старше, чем еще месяц назад.
— Ты готов, пап? — тихо спросила я, осторожно коснувшись его плеча.
Он медленно кивнул, опираясь на стол, чтобы подняться.
— Ваша мама всегда говорила, что похороны и панихиды устраивают не для мертвых, а для живых. Кажется, только сейчас я начинаю понимать, насколько она была права.
Когда мы приехали в зал прощаний, там уже стоял тихий, скорбный гул. Собрались родственники, старые друзья семьи, мамины коллеги по работе. Я держалась ближе к отцу, принимая соболезнования и объятия с какой-то механической, оцепенелой вежливостью. Приехали мои троюродные братья, мамины подруги юности, соседи, которые помнили меня еще маленькой девочкой с бантами.
— Ты так похожа на Нину, детка, — сказала моя тетя, вытирая красные глаза платком и крепко сжимая мою руку.
А потом неуловимая перемена в атмосфере зала заставила меня обернуться. Приехали Вика и Артур.
Вика была одета в безупречное, явно дизайнерское черное пальто. В ее ушах тускло поблескивали дорогие бриллианты, но сильнее всего бросалось в глаза то, как она держала свою сумочку — специально сложив руки так, чтобы огромное кольцо на безымянном пальце было в центре внимания. Артур выглядел зажатым и откровенно раздраженным в своем идеально скроенном костюме. Он механически положил руку на поясницу жены.