Он сделал короткую паузу. Соломия вздрогнула, потому что увидела в его глазах не радость победителя, а безмерную, невыразимую печаль.
— Я решил это уравнение, потому что последние пять лет был абсолютно невидимым в этих стенах. Я мыл ваши аудитории, собирал мусор в ваших кабинетах, и вы все смотрели сквозь меня. Я был просто функцией. Шваброй. Я сделал это, потому что хотел хотя бы на одно короткое мгновение, чтобы меня увидели таким, какой я есть на самом деле.
Он набрал полную грудь воздуха и твёрдо добавил:
— Не обслугой. А математиком.
В зале стало так тихо, что было слышно, как за окном сигналят машины. Тяжесть его слов легла на плечи каждого присутствующего.
— Всё, чего я хотел от людей здесь, и особенно от вас, профессор, — это элементарного человеческого уважения. Того самого уважения, которое вы обязаны проявлять к любому человеку, независимо от того, что написано в его должностной инструкции.
Кто-то на задних рядах начал медленно аплодировать, но Назар ещё не закончил.
— Меня зовут Назар Коваль. Пять лет назад я стал лауреатом международной премии за работу над нелинейными дифференциальными уравнениями в Кембридже. Я ушёл из науки, оставил всё, чтобы ухаживать за своей смертельно больной матерью здесь, в Киеве. А когда её не стало… я просто не смог найти путь назад.
Он печально опустил взгляд на свои мозолистые руки.
— Я прятался здесь, у всех на виду. Потому что быть невидимым уборщиком было гораздо менее больно, чем каждый день вспоминать, кем я был когда-то и кого потерял навсегда.
Это признание пустило шоковые волны по аудитории. Профессура бросилась к своим телефонам, быстро гугля его имя и находя старые архивные статьи об украинском вундеркинде, который бесследно исчез.
— Но решив это уравнение, — Назар снова перевёл взгляд на Соломию, которая уже не могла сдержать слёз, — я понял одну вещь. Прячась от собственной боли, ты не лечишь её. Ты начинаешь распространять её вокруг. Твоя внутренняя боль заставляет тебя относиться к другим так же, как ты чувствуешь себя внутри. Как к ничтожествам.
Он сделал шаг к выходу, оставляя позади доску со своим гениальным творением. Но у самой двери на секунду остановился и бросил через плечо:
— Кстати. У этого уравнения есть ещё одно решение. Гораздо более элегантное, чем первое. Возможно, профессор Радзевская захочет найти его самостоятельно.
А потом он просто вышел в коридор. Соломия осталась стоять за трибуной. Горячие слёзы, которые она больше не в силах была сдерживать, стремительно покатились по её щекам перед сотнями свидетелей её величайшего унижения и его абсолютного величия.
Тем же вечером Соломия сделала то, чего никогда не позволяла себе за все годы работы в НУФН. Она спустилась глубоко в подвал старого корпуса, туда, где находилась комната отдыха технического персонала.
Она нашла Назара в его тесной каморке без окон. В воздухе стойко пахло дешёвым хлором, влажной тряпкой и, казалось, самой безнадёжностью. Он стоял спиной к двери, механически расставляя пластиковые бутыли с моющим средством, словно сегодня утром не произошло абсолютно ничего экстраординарного.
— Нам нужно поговорить, — тихо сказала Соломия, остановившись на пороге.
Назар даже не обернулся. Его руки продолжали методично переставлять бутылки.
— Нам не о чем говорить. Вы мне ничего не должны, Соломия Орестовна.
Она сделала шаг в это тесное пространство и плотно прикрыла за собой тяжёлую дверь. Её брендовые туфли на каблуках выглядели совершенно нелепо на потрескавшемся бетонном полу подвала.
— Я должна вам извинения. И объяснение. Если вы, конечно, найдёте в себе силы меня выслушать.
Следующий час она говорила. Сначала неуверенно, а потом всё быстрее, сбрасывая с себя многолетний груз. Она рассказывала о своём детстве в элитном особняке, который был для неё золотой тюрьмой. О невыносимом давлении гениальных родителей и том парализующем страхе показаться им неидеальной. Об отношениях, которые каждый раз рушились, потому что она просто не умела не соревноваться.
Назар слушал её, не перебивая. Когда Соломия наконец замолчала, тяжело дыша, он повернулся к ней.
— Я искал информацию о вас, — сказал он тихо. — Ещё после того первого вечера. Вы действительно выдающийся учёный. Но гениальность без человечности — это просто холодный, мёртвый свет. Он не согревает.
Слёзы хлынули из её глаз — горячие, неудержимые, смывая остатки идеального макияжа.
— Кто вы такой на самом деле? — спросила она, глядя на него снизу вверх.