Я замерла.
— Они сдают мои комнаты?
— Именно так. Похоже на теневой доход. Наличные на руки, никаких договоров, никаких следов для налоговой.
Это был конец. Окончательное, железобетонное подтверждение всего. Они не просто вычеркнули меня из семьи. Они превратили мою законную собственность в источник своего пассивного дохода у меня за спиной! И все это в то самое время, когда отец писал мне, что для меня в этом большом доме нет места.
Мой желудок свело узлом. И это был не гнев. Это было отвращение от такого лицемерия. Они использовали мое имя, чтобы не потерять свое роскошное жилье, набили его чужими людьми ради денег, а потом выбросили меня, как ненужную вещь.
В тот же вечер я села за ноутбук и составила второе письмо. На этот раз в нем не было ни капли вежливости.
«С 2 января вы получаете официальное 30-дневное уведомление об изменении условий управления имуществом и возможном прекращении вашего права на проживание. Все ваши устные договоренности о субаренде являются незаконными и подлежат немедленному расторжению. Сбор арендной платы прекращается. Объект недвижимости находится под расследованием в связи с нарушением санитарных норм и сокрытием доходов. Все дальнейшие контакты — исключительно через моих юристов».
Я подписала документ полностью: «Соломия Мартынюк, главный сержант в отставке. Законный мажоритарный собственник недвижимости».
Я отправила этот файл их адвокату Геннадию. А потом написала Тарасу всего три слова: «Проверьте электронную почту».
Меньше чем через час мой телефон буквально взорвался от уведомлений. Звонки, голосовые сообщения в Viber, километровые тексты в Telegram. Паника, мольбы, истерика. Даже отец сорвался и оставил несколько гневных сообщений на автоответчике. Я не прослушала ни одного.
Знаете, у каждого военного есть этот особый, ни с чем не сравнимый момент: секунда, когда после бешеного обстрела наступает тишина, твой сапог касается земли, и ты вдруг осознаешь — ты выжил. И в этой звенящей тишине рождается невероятная, кристально чистая сила. Именно эту силу я чувствовала сейчас. Они могли кричать, могли плакать, могли сыпать проклятиями или умолять о милосердии, но я выжила после их предательства. И отныне они жили в моем доме, по моим правилам. А с наступлением января им придется на собственной шкуре почувствовать, каково это — быть нежеланными гостями. И это была не мелочная месть. Просто мне больше не нужно было место за их столом. Теперь мне принадлежала вся столовая.
Второе января ударило морозной пощечиной. Воздух был колючим, небо — тяжелым от серых снежных туч. Подъездная дорожка к коттеджу в Крюковщине была заставлена тремя автомобилями. Один принадлежал отцу, а две другие потрепанные иномарки я видела впервые — очевидно, машины тех самых нелегальных квартирантов.
Я приехала не одна. Со мной был Назар, руководитель агентства по управлению недвижимостью, мастер по замкам с тяжелым чемоданом инструментов и папка со всеми оригиналами документов. На мне было длинное темное пальто, идеально начищенные ботинки, а под свитером холодили кожу армейские жетоны. Я приехала сюда не для того, чтобы устраивать базарные разборки. Я приехала с официальной инспекцией и уведомлением о выселении.
Отец открыл дверь еще до того, как мы успели позвонить. Его лицо раскраснелось то ли от злости, то ли от резкого скачка давления.
— Что это за цирк ты тут устроила, Соломия?! — рявкнул он, загораживая вход.
Я не ответила сразу. Просто спокойно отстранила его плечом и переступила порог.
— Мой дом. Мои правила, — холодно бросила я, снимая перчатки.
Мама замерла на нижней ступеньке лестницы, нервно перебирая в руках деревянные четки, которые она обычно доставала из ящика только перед визитами соседей, чтобы казаться набожной. Тарас сидел на диване в гостиной — бледный, растерянный, с опущенными глазами. Он даже не осмелился посмотреть на меня.
Я сделала глубокий вдох.
— Это юридическая процедура перехода прав собственности и управления, — мой голос звучал так ровно, будто я читала устав. — С сегодняшнего дня все права на этот дом полностью переходят под мой личный контроль. У вас есть ровно тридцать дней, чтобы принять решение: либо вы формализуете свое проживание здесь, подписав со мной официальный договор аренды по рыночной цене, либо собираете вещи и освобождаете помещение.
Отца прорвало.
— Освобождаем?! Ты не имеешь права этого делать! Это наш дом! Я сам строил эти стены!
— Нет, — резко оборвала его я. — Это моя инвестиция.
Он заскрежетал зубами:
— Я вложил сюда душу!
— А потом перестал платить по кредиту, — мой тон напоминал удар хлыста. — И переписал все на двадцатичетырехлетнюю девушку в военной форме, просто чтобы спасти свою драгоценную репутацию перед банком и не выглядеть банкротом.