Я прошелся по комнатам с пакетом для мусора, собирая остатки этого короткого вторжения: пустые упаковки от сока, сломанную пластиковую корону, две непарные носки. В гостевой спальне на кровати я нашел смятый лист бумаги. Это был примитивный бизнес-план Вадима по «арендному бизнесу». Он подсчитал, что месячная прибыль в пять раз превысит любые штрафы от кооператива. А на полях Юля нацарапала своей рукой: «Миша не скажет нет, если мама пустит слезу».
Я выбросил эту бумажку в пакет так, словно она была радиоактивной.
Мама продолжала извиняться за беспорядок на кухне. Я продолжал уверять ее: «Это просто крошки, мама».
Когда солнце начало клониться к горизонту, мой отец положил свою тяжелую, мозолистую руку мне на предплечье.
— Сынок, — сказал он, — я даже не знаю, как это сформулировать, чтобы не звучало так, будто я подвел вас обоих.
— Ты нас не подвел, папа, — твердо сказал я. — Ты отдал нам абсолютно все, что имел. Проблема только в том, что ты отдавал ей слишком много и слишком долго. Мы все это делали.
Он кивнул, не споря. Потому что это была правда, а когда правду произносят вслух, она приносит своеобразное облегчение.
Я приготовил простой ужин. Мы ели на белой террасе. Мама вспоминала историю о своей первой съемной квартире, где под плинтусом жила мышь по имени Борис, которая выходила из укрытия исключительно по воскресеньям. Отец искренне смеялся — тем своим настоящим, раскатистым смехом, который я слышал так редко. Смехом человека, которому больше не нужно сканировать эмоциональное состояние всех вокруг.
Мой телефон начал вибрировать на столе, словно пойманный в банку жук. Сообщение от Юли: «Ты довел маму до слез». От Вадима: «Готовь адвокатов». От какого-то неизвестного номера, скорее всего, кого-то из многочисленных родственников Вадима: «Слышь, док, мы же все равно в силе на следующие выходные? Мы уже людей позвали».
Я просто перевернул экран вниз и продолжил есть свой салат.
Тем же вечером я активировал новую систему сигнализации. Я установил на веранде «умную» камеру — такую, у которой приятный, мелодичный звонок, чтобы не пугать родителей. Все новые коды и пароли я положил в папку с надписью «Радостные вещи», написав их крупным шрифтом, чтобы отец мог читать без очков. Копии договоров, выписок и правил кооператива я убрал в дальний ящик, наклеив стикер «Скучная броня».
Когда я уже собирался уезжать, мама стояла в дверях, плотнее кутаясь в кардиган.
— Мне так жаль, что все дошло до такого финала, Миша.
— А мне нет, мама, — ответил я. — Так и должно было случиться.
Следующая неделя напоминала стол, у которого не хватает одной ножки. Все шаталось. Юля развернула полномасштабную информационную войну в общем семейном чате в Viber. «Михаил украл дом у собственных племянников». Дальние родственники, с которыми я не общался годами, начали пересылать мне скриншоты ее сообщений. Ее сторис в Instagram превратились в шедевр пассивной агрессии. Черный экран с белым текстом: «Тот момент, когда понимаешь, что деньги делают людей жестокими». А потом фото моего автомобиля: «Некоторые думают, что за деньги можно купить любовь. Нельзя».
Я принципиально не реагировал. Я выстраивал вокруг себя невидимую, но надежную стену. Я позвонил только нашей тете Галине — единственному человеку в семье, который до сих пор называет вещи своими именами. Я объяснил ей простыми словами, что дом принадлежит родителям и будет принадлежать только им до конца их жизни. И попросил ее не участвовать в раздувании этого дешевого сериала.
Она выслушала и сказала только одно:
— Давно пора было это сделать, Михаил.
На этом дискуссия завершилась.
Я составил одно-единственное электронное письмо и отправил его Юле и Вадиму. Оно было вежливым, безэмоциональным и глубоко скучным. В нем было три пункта:
- Любые дальнейшие вопросы по недвижимости решаются исключительно через меня.
- Вы не имеете права появляться на территории дома.
- Любое нарушение приведет к немедленному вызову охраны кооператива и полиции.
В копию я поставил свою рабочую почту. Этот текст я настроил как автоматический ответ на любые сообщения от них. Я пообещал себе, что больше никогда не вступлю в переговоры, которые всегда заканчиваются одним и тем же.
Через два дня телефон пискнул. Новое сообщение с сайта бронирований. Кто-то пытался снять «Коттедж у волн». Вадим создал фейковый аккаунт и выставил фотографию заднего двора. Я отправил ссылку на новое объявление вместе с копией выписки из реестра в службу поддержки сайта. Через десять минут пришел ответ: «Объявление удалено. Пользователь заблокирован навсегда».
Я не чувствовал себя победителем. Я чувствовал себя уборщиком, который отмывает трибуны стадиона после того, как матч давно закончился. Это была просто… работа.
На следующее утро отец позвонил мне только для того, чтобы сказать, что в доме пахнет гренками и морем, и что он впервые за много месяцев проспал всю ночь, ни разу не проснувшись. Мама прислала мне фотографию в мессенджер. На ней были только ее ноги, закинутые на перила террасы. Ее ногти были накрашены ярким, жизнерадостным розовым лаком — цветом, который она любила, когда мне было пять, и когда я считал ее самой красивой женщиной на свете. На этом фото они выглядели такими… легкими.
На фоне этого новорожденного покоя Юля продолжала скрестись в мою стену. Она отправила мне запрос на перевод денег в банковском приложении с пометкой «за моральный ущерб». Она отправила родителям официальное письмо, которое начиналось с абсурдной фразы: «Как ваша главная опекунша…». Вадим запостил в Facebook какой-то дурацкий мем со шприцем и знаком доллара, намекая, что я то ли торгую органами, то ли беру взятки в больнице.
Но весь этот шум разбивался о стены маленького синего дома и не мог проникнуть внутрь.