Его отец учился здесь. В этом самом институте. На этой самой кафедре. Почти четверть века назад.
На следующий день Илья четыре часа трясся в старом междугороднем автобусе, глядя на серые дождливые пейзажи за окном. В их маленькой квартире мать уже ждала его на кухне. На столе, застеленном старой клеенкой, стояла картонная коробка. Та самая коробка с документами, к которой Илье в детстве строго запрещали приближаться.
— Я прятала это, — тихо сказала Елена Савенко, не поднимая глаз. — Думала, если ты никогда не узнаешь, то будешь в безопасности.
— В безопасности от чего, мама?
Она молча открыла коробку. Внутри лежали старые письма, справки, фотографии. С одного из снимков на Илью смотрел молодой парень с такой же улыбкой, как у него.
— Твой отец был аспирантом, — руки матери дрожали, когда она перебирала бумаги. — В девяностых. Он был самым талантливым на всем курсе. Все пророчили ему мировое признание. Он должен был изменить науку.
— И что случилось?
— Случился его научный руководитель.
Она вытащила пожелтевший от времени лист с печатью. Датировано февралем 1999 года.
«Уважаемый Алексей Савенко. По результатам заседания комиссии по вопросам академической добросовестности ваше обучение и научная деятельность в стенах института прекращаются немедленно…»
Илья перевел взгляд на подпись внизу. «В.М. Гордиенко. Заведующий кафедрой». Его кровь заледенела.
— Гордиенко был папиным руководителем?
— Хуже, — мать смахнула слезы. — Твой отец разработал уникальный метод. То самое решение, за которое ты сейчас расплачиваешься. Это был прорыв. Он готовился к публикации. Это был его пропуск в большой мир. А Гордиенко… он просто украл это.
— Украл?
— Да, — ее голос сорвался на хрип. — У него был доступ ко всем черновикам твоего отца. Он украл все до последней формулы и выдал под своим именем. Построил на этом всю свою карьеру, получил должности, гранты, признание. А когда Алексей попытался бороться и пошел в ректорат… Гордиенко обвинил его в плагиате. Сказал, что это студент украл работу у уважаемого профессора.
— Но ведь были доказательства! Черновики!
— Это были девяностые, Илюша! Дикие времена. Кому поверила коррумпированная комиссия: влиятельному киевскому профессору со связями или простому парню из провинции? Не было никакого честного расследования. Его просто раздавили, растоптали и выбросили на улицу с волчьим билетом.
Комната будто поплыла перед глазами Ильи. Но оставался еще один, самый важный вопрос.
— Мама… как именно папа умер?
Елена закрыла лицо руками. Она не могла смотреть на сына.
— Пожалуйста. Я должен знать правду.
— Тебе было шесть, — едва слышно прошептала она. — Он пытался жить дальше. Пошел работать на завод, женился на мне, у нас появился ты. Но та несправедливость… она съедала его изнутри. Знать, что дело всей твоей жизни носит чужое имя, что тот вор процветает… Он не выдержал, Илюша. Он просто сломался. Оставил записку, написал, что система победила, и… ушел навсегда.
Илья понял. Его отец не просто умер. Его медленно, методично уничтожил человек, который сейчас продолжает преподавать, продолжает ломать судьбы другим студентам и который теперь нацелился на него.
— Я не позволю ему снова выйти сухим из воды, мама.
— Илья, умоляю тебя! — Елена схватила сына за руку. — Просто забери документы! Переведись куда-нибудь еще! Не дай ему сделать с тобой то же самое, что он сделал с твоим отцом!
Илья покачал головой.
— Папа сдался. Он отступил, и это его убило. Я не отступлю, мама. Я закончу то, что он начал. Гордиенко заплатит за все.
Следующие две недели стали для Ильи настоящим адом.
Он подал апелляцию в деканат. Для этого требовались новые доказательства — доказательства того, что Гордиенко скрывал двадцать четыре года. Комиссия дала ему ровно 14 дней, чтобы доказать, что он не мошенник, и раскрыть преступление, совершенное еще до его рождения. Это казалось невозможным.
Слухи в институте отравили ему жизнь.
— Это тот самый бюджетник-мошенник, — шептались за спиной. — Купил решение, чтобы выпендриться. Такие всегда прокалываются.
Студенты, с которыми он годами сидел в одной аудитории, перестали здороваться. Его напарник по лабораторным попросил перевести его в другую группу. Преподаватели, которые раньше ставили ему заслуженные четверки, теперь смотрели на него сквозь стену льда.
Даже на работе начались проблемы. Начальник склада ехидно усмехнулся, ставя ему дополнительные ночные смены: «Слышал, у тебя проблемы в универе. Ну ничего, скоро у тебя появится куча свободного времени для разгрузки фур». Илья не спрашивал, откуда тот узнал. Плохие новости разлетаются быстро, особенно когда им помогает кто-то очень влиятельный.
Он перестал ходить на лекции. Каждое появление в институте было похоже на пытку. Вместо этого ночи напролет он проводил в общежитии, окруженный отцовскими тетрадями, отчаянно ища зацепку.
А потом пришло письмо, которое едва не сломало его окончательно.
«Уважаемый господин Савенко. Заседание комиссии по рассмотрению вашего дела назначено на 3 мая, в 09:00». Илья перечитал письмо несколько раз. Третье мая. Самый разгар длинных весенних праздников. В это время общежития вымирали, аудитории стояли пустыми, а все преподаватели, представители студенческого профсоюза и возможные свидетели разъезжались по дачам или отпускам. Институт будет абсолютно пустым.
Это было не просто совпадение. Это была тщательно спланированная казнь без лишних глаз. Правосудие в пустых коридорах, где никто не услышит его крика.
Он пытался бороться. Звонил в студенческий центр защиты прав — никто не брал трубку. Обратился в юридический отдел — автоответчик сообщил, что они будут после 10 мая. Деканат холодно ответил: «Дата не подлежит изменению в связи с серьезностью ваших нарушений».
Все двери были закрыты. Все пути перекрыты.
Илья сидел на полу своей комнаты, глядя на пожелтевшие страницы. Впервые в жизни он понял своего отца. Понял, почему тот опустил руки. Система не была сломана — она прекрасно работала, просто была создана для защиты таких, как Гордиенко, и для уничтожения таких, как Савенко.
— Может, мама была права, — тихо прошептал он в пустоту. — Может, стоит просто сдаться.
