На кладбище небо окончательно прорвало мелким, колючим осенним дождём. Пока мы бросали последние комья влажной земли, прощаясь навсегда, я невольно обратила внимание на Марка. Он стоял значительно поодаль от толпы, спрятавшись под большим чёрным зонтом и подняв воротник пальто. Его глаза были прикованы к экрану смартфона — он без конца кому-то писал, откровенно скучая и решая какие-то свои рабочие проблемы. Алина же стояла плечом к плечу с нашим отцом у самой могилы. От её утреннего высокомерия и показного блеска не осталось и следа. Её плечи мелко вздрагивали от совершенно неприкрытого, живого и невыносимого горя.
Поминальный обед мы заказали в тихом, уютном заведении в центре Франковска. На столах стояли традиционные блюда: горячий борщ, домашние голубцы, пироги. Атмосфера была наполнена тихим гулом светлых воспоминаний. Марк чувствовал себя откровенно не в своей тарелке. Он сидел на краю стола, нервно и часто наполняя свой бокал, пытаясь отгородиться от присутствующих. Его дискомфорт был слишком очевиден: большинство родственников и маминых коллег подходили к Роману, с уважением жали ему руку и заводили тёплые беседы, тогда как Марка все будто обходили по невидимому радиусу.
Обрывки фраз, долетавшие до меня от знакомых из столицы, подтверждали киевские слухи: стартап Вишневского трещал по швам, инвесторы требовали аудитов, а долги росли в геометрической прогрессии. И именно в этот момент у меня в голове сложился пазл. Все эти пафосные рассказы сестры о сотнях квадратных метров в «Изумрудном Лесу», о крыле для персонала и новых финансовых траншах были лишь отчаянным, хрупким защитным экраном. Фасадом, за которым скрывалась грандиозная катастрофа.
На протяжении всего обеда я держалась с тем тихим, непоколебимым достоинством, которому меня всегда учила мама. Я фокусировала всё своё внимание на отце и людях, пришедших разделить нашу боль, категорически отказываясь втягиваться в ментальные игры прошлого. Но когда гости начали понемногу расходиться в дождливые сумерки, я поймала на себе взгляд Алины с другого конца зала. Её лицо смягчилось. В глазах больше не было вызова — только глубокая, бесконечная растерянность женщины, заблудившейся в собственной жизни.
На следующее утро Роману нужно было срочно возвращаться во Львов. Его ждало критически важное подписание сделок с европейскими партнёрами фонда.
— Даша, ты уверена, что справишься здесь без меня? — с тревогой в голосе спросил он, застёгивая молнию на своей дорожной сумке в прихожей. — Я могу отменить встречу. Партнёры поймут ситуацию, это не проблема.
— Папе сейчас очень нужно моё физическое присутствие, чтобы разобрать мамины вещи, — мягко ответила я, поправляя воротник его куртки и целуя в щёку. — Мне нужно побыть здесь ещё несколько дней. Со мной всё будет хорошо, Роман. Обещаю тебе.
Проводив мужа, я вернулась в дом и нашла отца в саду. Он сидел на старой деревянной скамейке у кустов маминых любимых чайных роз, которые она так преданно выращивала. На его коленях лежал тяжёлый, потёртый семейный фотоальбом.
— Она тщательно подписывала каждую фотографию, каждую мелочь, — произнёс он глухим, надломленным голосом, показывая мне аккуратный мамин почерк на обороте их чёрно-белого снимка из медового месяца в Яремче. — Всегда повторяла, что когда-нибудь мы скажем ей за это огромное спасибо.
После обеда я начала самый тяжёлый, самый болезненный этап — разбор вещей в мамином шкафу. Каждое платье, каждый платок хранили едва уловимый аромат её духов и были порталом в прошлое. Вот лёгкая льняная блуза, в которой она гуляла со мной по городскому парку. Вот тот самый элегантный тёмно-синий костюм, который она купила специально для вечеринки в честь моей первой помолвки… Перекладывая эти ткани, я ловила себя на том, что разговариваю с ней вслух. Я рассказывала маме о своих последних львовских проектах, о том, как мы с Романом обустраивали квартиру, и главное — о том, как спокойно и защищённо я теперь себя чувствую.
Открыв верхний ящик её прикроватной тумбочки, я наткнулась на дневник в мягкой тёмно-бордовой кожаной обложке. Мама делала там записи нечасто, но на протяжении многих лет. Большинство страниц были посвящены нам с Алиной. Она изливала на бумагу свою боль от нашей вражды и безграничную надежду на то, что мы в конце концов найдём путь к примирению.
Последняя запись была сделана неровным, слабым почерком каких-то десять дней до её смерти. Эти слова выжгли на моём сердце новый шрам: «Моё единственное, самое глубокое сожаление в конце пути — это то, что я ухожу, а мои девочки всё ещё стоят по разные стороны пропасти. Я всегда думала, что моей любви хватит, чтобы починить что угодно в нашей семье, но этого я исправить не смогла. Я молю Бога только об одном: чтобы когда-нибудь, когда меня не станет, они нашли дорогу назад, друг к другу».
Я сидела на полу, прижимая дневник к груди и вытирая горячие слёзы, когда в коридоре раздался резкий звонок в дверь.
Выглянув в окно гостиной, я замерла. На крыльце стояла Алина. Она была совершенно одна. Ни следа от премиального внедорожника Марка на нашей узкой улочке не было.