Мир вокруг меня остановился. Исчезли все звуки. Я слышала только громкий стук собственного сердца в ушах. На заднем плане кто-то громко ахнул, я почувствовала, как отец рядом со мной окаменел, но всё это было словно в каком-то вакууме.
— Два года назад между мной и мужем Богданы вспыхнул короткий роман, — продолжала Карина заученным ровным тоном, будто читала с суфлёра. — Это была ошибка, минута слабости для нас обоих. Мы никогда не хотели никому причинять боль, но в жизни такое случается. Любовь не выбирает.
Я стояла парализованная, не в силах осмыслить то, что только что влетело мне в уши. Моя родная сестра, глядя мне в глаза перед толпой людей, заявляла, что спала с моим мужем. Что мой племянник, которого я так искренне любила и нянчила, — это ребёнок моего Андрея. Это заявление было настолько абсурдным, диким и фантасмагоричным, что у меня внутри что-то щёлкнуло.
Но Карина ещё не закончила своё выступление. Она театрально потянулась к своей сумочке и достала оттуда сложенный лист бумаги.
— Андрей знал всю правду о Лукьяне. И перед своей внезапной смертью он успел обновить своё завещание, — она подняла документ высоко над головой, чтобы все видели. — Он хотел, чтобы его единственный родной сын был обеспечен. В этом нотариальном документе чётко указано, что половина их с Богданой дома на Воздвиженке должна перейти Лукьяну как его биологическому наследнику.
Все до единого взгляды во дворе мгновенно приковались ко мне. Я видела в этих глазах жалость, нездоровое любопытство, осуждение и откровенный шок. Родители выглядели так, будто их ударило током. Отец даже наполовину поднялся со скамьи, судорожно сжимая кулаки, не зная, что делать.
И тут произошло то, чего не ожидал никто. Даже я сама. Я почувствовала, как мои губы сами собой растягиваются в улыбке. Это не была улыбка радости или истерики. Это была улыбка человека, который слышит настолько откровенную, неуклюжую и колоссальную ложь, что она превращается в плохой анекдот. Я стиснула зубы и крепко сжала губы, чтобы не расхохотаться прямо в лицо сестре.
— О, вот оно что, — наконец произнесла я. Мой голос прозвучал удивительно спокойно и ледяно. Я сделала медленный глоток воды из пластикового стаканчика, чтобы выиграть несколько секунд и подавить в себе желание зааплодировать этому цирку. — Могу я взглянуть на это… завещание, Карина?
Её уверенная победная маска на миг дала трещину. Она явно рассчитывала на слёзы, на крики, на публичную истерику с моей стороны. Но не на холодное спокойствие. Немного поколебавшись, она подошла ближе и протянула мне бумагу.
Это был распечатанный лист с текстом, подписью Андрея и какой-то синей печатью внизу.
Я быстро пробежала глазами по строкам, как профессионал, привыкший работать с договорами подряда. Несоответствия бросались в глаза мгновенно. Юридический язык был ужасно корявым, стилистика — абсолютно дилетантской. Мой муж-юрист никогда бы не подписал документ с такими формулировками. Печать нотариуса выглядела размытой, словно её напечатали на цветном принтере. А подпись… да, она была очень похожа на подпись Андрея, но это была дешёвая подделка. Соединение между буквами «А» и «Н» было выполнено под неправильным углом, а финальный росчерк был слишком неестественно изогнут — тот, кто тренировался её подделывать, явно перестарался.
Я аккуратно сложила этот жалкий лист пополам и спокойно вернула его сестре.
— Большое спасибо, что поделилась этим со мной именно сегодня, — сказала я ровным тоном. — Думаю, мне пора идти.
— И это всё? — выпалила Карина. Её голос сорвался, выдавая растерянность и злость. — Ты больше ничего не скажешь?
— Не сейчас, — ответила я, закидывая сумочку на плечо. — Сегодня праздник Лукьяна. Мы обсудим эти… юридические тонкости позже. С глазу на глаз.
Я подошла к своим родителям, которые сидели бледные как стена, поцеловала маму в щёку и пообещала набрать их вечером. Когда я шла по дорожке к калитке, за моей спиной мгновенно взорвался улей приглушённых перешёптываний. Атмосфера детского праздника была уничтожена вчистую.
Я дошла до своей машины, села в салон, заблокировала двери и только тогда позволила себе выдохнуть. Смех, который я так долго сдерживала, наконец вырвался наружу. Он начался с тихого хрипа, а потом перерос в такой сильный хохот, что из глаз брызнули слёзы. Это были слёзы не облегчения, а дикой смеси горя, гнева и абсолютного непонимания того, насколько далеко может зайти человеческая жадность.
Я смеялась, потому что знала то, о чём Карина даже не догадывалась. Была одна чрезвычайно важная деталь, один медицинский факт, которым мы с Андреем никогда и ни с кем не делились. Факт, который делал тщательно спланированную ложь моей сестры не просто жестокой и подлой, а биологически невозможной.