Его отец учился здесь. В этом самом университете, в этих самых стенах. На той же кафедре. Почти четверть века назад.
На следующий день Назар несколько часов трясся в старом, пропахшем бензином междугороднем автобусе «Киев — Белая Церковь», неотрывно глядя на серые, размытые дождём осенние пейзажи за заплаканным стеклом. В их маленькой, холодной квартире мать уже ждала его на кухне. На столе, застеленном выцветшей клеёнкой, стояла потёртая картонная коробка из-под старой обуви. Та самая таинственная коробка, к которой маленькому Назару строго запрещали даже приближаться.
— Я прятала это все эти годы, — тихо сказала Елена, не поднимая покрасневших от слёз глаз. Она нервно мяла в руках край кухонного полотенца. — Наивно думала: если ты никогда не узнаешь этой правды, то будешь в безопасности.
— В безопасности от чего, мама? Кого мне бояться?
Она молча открыла крышку. Внутри, переложенные пожелтевшими газетами, лежали старые письма, справки, университетские значки и чёрно-белые фотографии. С одного из снимков на Назара смотрел молодой, полный жизни парень с точно такой же, как у него, упрямой линией подбородка и светлой улыбкой.
— Твой отец был аспирантом, — руки матери мелко дрожали, когда она осторожно перебирала бумаги. — Это был конец девяностых. Он был самым талантливым на всём потоке. Все преподаватели, у которых была хоть капля совести, пророчили ему мировое признание. Он должен был совершить революцию в математике.
— И что пошло не так?
— На его пути оказался его научный руководитель.
Она вытащила с самого дна пожелтевший, хрусткий от времени лист с выцветшей гербовой печатью. Дата стояла чётко: февраль 1998 года.
«Уважаемый Андрей Макаренко. По результатам экстренного заседания комиссии по вопросам академической добросовестности, ваше обучение в аспирантуре и любая научная деятельность в стенах университета прекращаются немедленно…»
Назар перевёл взгляд в самый низ документа. Подпись была размашистой и острой. «А.В. Черновол. Заведующий кафедрой». Его кровь мгновенно заледенела.
— Черновол… Он был папиным руководителем?
— Он был его палачом, — Елена смахнула слезу, скатившуюся по щеке. — Твой отец разработал уникальный метод. То самое уравнение, за которое ты сейчас расплачиваешься. Это был абсолютный прорыв. Он готовился к публикации в международном вестнике. Это должен был быть его билет в большой научный мир. А Черновол… он просто украл это. Присвоил себе.
— Украл? Как такое вообще возможно?
— Очень просто, Назар, — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Черновол, как научный руководитель, имел беспрепятственный доступ ко всем черновикам твоего отца. Он скопировал всё до последней формулы и выдал под своим собственным именем. Построил на чужой гениальности всю свою дальнейшую карьеру, получил государственные премии, гранты, признание и власть. А когда Андрей попытался бороться за правду и пошёл в ректорат с жалобой… Черновол перевернул всё так, будто это дерзкий студент-провинциал украл работу у уважаемого профессора.
— Но ведь у папы были доказательства! Черновики, записи!
— Это были лихие девяностые, сынок! Совершенно дикие времена, когда всё покупалось и продавалось. Кому, по-твоему, поверила коррумпированная комиссия: влиятельному киевскому профессору со связями в министерствах или простому парню из бедной семьи? Никакого расследования не было. Его просто раздавили, растоптали публично и выбросили на улицу с волчьим билетом. Без права восстановления.
Кухня словно поплыла перед глазами Назара. Но оставался ещё один, самый важный и самый болезненный вопрос, мучивший его всю жизнь.
— Мама… что на самом деле случилось с папой? Почему его не стало?
Елена закрыла лицо ладонями. Её плечи вздрагивали в беззвучном плаче. Она не могла смотреть сыну в глаза.
— Пожалуйста. Я уже не ребёнок. Я должен знать всю правду.
— Тебе было шесть, — едва слышно прошептала она сквозь пальцы. — Он очень старался жить дальше ради нас. Пошёл работать обычным токарем на местный завод, мы поженились, появился ты. Но та несправедливость… она буквально съедала его изнутри, как кислота. Знать, что дело всей его жизни носит чужое имя, видеть по телевизору, как тот вор процветает и получает награды… Андрей просто угас. В ту ночь он оставил короткую записку. Написал, что сломанная система всегда побеждает, попросил у нас прощения и… его сердце просто не выдержало этой боли. Он ушёл в вечность.
Назар почувствовал, как ком подступает к горлу. Его отец не просто умер от болезни. Его медленно, методично, день за днём убивал человек, который сейчас продолжает носить дорогие костюмы, продолжает ломать судьбы другим студентам и который теперь нацелился на него.
— Я не позволю ему выйти сухим из воды во второй раз, мама. Никогда.
— Назар, умоляю тебя! На коленях прошу! — Елена схватила сына за холодные руки. — Просто забери эти проклятые документы! Переведись куда-нибудь в другое место, начни сначала! Не дай этому монстру сделать с тобой то же самое, что он сделал с твоим отцом! Он слишком силён!
Но Назар упрямо покачал головой. Его взгляд стал твёрдым и колючим.
— Папа сдался. Он отступил, и это его уничтожило. Я не отступлю, мама. Я закончу то, что он начал. Черновол заплатит за каждый украденный день нашей жизни.
Следующие две недели превратились для Назара в филиал ада на земле.
Он подал официальную апелляцию в деканат. Для того чтобы её удовлетворили, требовались новые, неопровержимые доказательства — доказательства того преступления, которое Черновол старательно скрывал 24 года. Дисциплинарная комиссия дала ему ровно 14 дней, чтобы доказать, что он не мошенник, и раскрыть заговор, случившийся ещё до его рождения. Задача казалась совершенно невыполнимой.
Ядовитые слухи в университете мгновенно сделали его изгоем.
— Это тот самый бюджетник-аферист, — откровенно шептались за спиной мажоры у кофейных автоматов. — Купил готовое решение, чтобы выпендриться перед потоком. Такие дешёвые понты всегда заканчиваются провалом.
Студенты, с которыми он почти два года сидел рядом на лекциях, резко перестали здороваться. Его напарник по лабораторным работам написал официальное заявление с просьбой перевести его в другую подгруппу. Даже те преподаватели, которые раньше ставили Назару заслуженные оценки и относились доброжелательно, теперь смотрели на него сквозь стену льда и презрения.
Проблемы начались даже на работе. Начальник смены на складе «УкрГлобалЛогистик» ехидно усмехнулся, вписывая ему в график самые тяжёлые дополнительные ночные смены: «Слышал, у тебя там большие проблемы в универе, студент. Ну ничего, скоро тебя выгонят, и появится куча свободного времени для разгрузки фур». Назар даже не спрашивал, откуда тот узнал. Плохие новости распространяются молниеносно, особенно когда им активно помогает кто-то очень влиятельный с большими связями.
Юноша перестал ходить на лекции. Каждое появление в коридорах института было похоже на психологическую пытку. Вместо этого ночи напролёт он проводил в общежитии, окружённый пожелтевшими отцовскими тетрадями, отчаянно ища хоть какую-то зацепку.
А потом пришло электронное письмо, которое едва не сломало его окончательно.
«Уважаемый Макаренко Н.А. Заседание дисциплинарной комиссии по рассмотрению вашего дела назначено на 30 декабря, в 09:00». Назар перечитал дату несколько раз, не веря своим глазам. Тридцатое декабря. Самый разгар предновогодних праздников. В это время общежития уже вымирали, аудитории стояли пустыми, а все преподаватели, представители студенческого профсоюза и потенциальные свидетели разъезжались по зарубежным отпускам или готовились к застольям. Университетский кампус будет совершенно мёртвым.
Это было не просто административное совпадение. Это была тщательно, хладнокровно спланированная казнь без лишних глаз. Правосудие в пустых гулких коридорах, где никто не сможет заступиться и никто не услышит его крика о помощи.
Он отчаянно пытался бороться. Звонил на горячую линию студенческого центра защиты прав — никто не брал трубку. Обратился в юридический отдел университета — автоответчик радостно сообщил, что сотрудники в отпуске до 10 января. Деканат на электронный запрос ответил сухим, отрепетированным шаблоном: «Дата не подлежит никаким изменениям ввиду беспрецедентной серьёзности ваших академических нарушений».
Каждая дверь оказалась наглухо закрытой. Каждый путь к спасению был перекрыт бетонными блоками системы.
Назар сидел на холодном полу своей маленькой комнаты, глядя на разбросанные пожелтевшие страницы. Впервые в жизни он так ясно, так глубоко понял своего отца. Понял, почему у того опустились руки. Система вовсе не была сломанной — она прекрасно, бесперебойно работала. Просто эта машина была изначально создана для защиты таких хищников, как Черновол, и для безжалостного перемалывания таких людей, как Макаренко.
— Может быть, мама была права, — тихо прошептал юноша в темноту комнаты. — Может быть, стоит просто сдаться и исчезнуть.