Назар почувствовал, как кулаки сами собой сжимаются.
— Моего статуса?
— Давай без иллюзий и юношеского максимализма, мальчик, — Черновол наклонился вперёд. — Ни один второкурсник не решает такие задачи за девяносто секунд. Особенно тот, кто приехал из депрессивного райцентра, по ночам таскает коробки на логистическом складе и питается самым дешёвым фастфудом. Ты не мог сделать это сам. Твоих мозгов на это не хватит. Это чистое, наглое мошенничество.
— Я не мошенничал.
— Тогда объясни мне! — профессор резко повысил голос, ударив ладонью по столу. — Объясни, как ты это сделал?! Где ты взял это решение? Купил в даркнете за крипту? Заплатил хакерам, чтобы они взломали серверы нашей кафедры?
Назар глубоко вдохнул, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и посмотрел прямо в холодные глаза профессора.
— Я же чётко ответил вам при всей аудитории. Этому нестандартному методу меня научил мой отец.
— Ах, вот оно что! Отец! Мёртвый гений-математик! — губы Альберта Викторовича скривились в отвратительной, насмешливой улыбке. Он откинулся на спинку кресла. — Чрезвычайно удобная позиция для защиты, не так ли? Идеальный свидетель, которого просто физически невозможно вызвать на допрос. Как трогательно и как банально.
— Это абсолютная правда.
— А я скажу тебе, что есть правда в реальном мире, Макаренко, — Черновол резко подался вперёд и вытащил верхний лист из глянцевой папки. — Правда в том, что ты нашёл это решение на каком-то закрытом хакерском форуме. Ты тупо выучил его наизусть, дождался удобного момента и решил поиграть в героя-интеллектуала перед столичными первокурсницами.
Он презрительно толкнул лист через полированную поверхность стола.
— Это официальная докладная записка на имя ректора. Здесь в деталях описано твоё дерзкое мошенничество и кража интеллектуальной собственности. Завтра утром она ляжет на стол проректора по учебной работе.
Назар опустил взгляд. На белоснежной бумаге с официальным бланком университета чернели слова, рушившие его жизнь: «отчисление», «академическая недобросовестность», «грубое нарушение».
— У тебя есть ровно две недели, чтобы доказать свою невиновность перед дисциплинарной комиссией, — улыбнулся Черновол, и в его глазах вспыхнул недобрый огонёк. — А мы оба прекрасно понимаем, что ты этого сделать не сможешь. Тебя отчислят. С «волчьим билетом». Ты никогда больше не поступишь ни в один приличный вуз в этой стране. Что ж… Думаю, на том складе «УкрГлобалЛогистик» всегда нужны молодые, крепкие грузчики. Это и есть твой настоящий потолок.
Юноша сжал кулаки под столом так сильно, что ногти больно впились в ладони.
— Я выучил этот метод по черновым тетрадям моего отца. Он был настоящим математиком и годами работал над этой проблемой.
Во взгляде Черновола снова что-то едва уловимо дрогнуло. Маска на миг дала сбой.
— Старые тетради… Ну-ну. Фантазия у тебя работает неплохо. И как, говоришь, звали этого великого неизвестного гения?
— Андрей. Андрей Макаренко.
И снова та же, совершенно нетипичная для профессора реакция. Его железный самоконтроль треснул. На какую-то долю секунды маска уверенного хозяина жизни слетела прочь.
— Я никогда о нём не слышал! — слишком быстро, слишком резко ответил Альберт Викторович. В его голосе вдруг прорезались высокие, истерические нотки.
— Он глубоко изучал высшую математику. Люди говорили, что у него был выдающийся талант…
— Я сказал, что никогда не слышал этой фамилии! — Черновол вскочил на ноги, едва не опрокинув своё тяжёлое кресло. — Наш разговор окончен! Жди официального уведомления о дате комиссии.
Он быстрым шагом подошёл к двери и распахнул её.
— Я дам тебе единственный бесплатный совет. Забери документы по собственному желанию прямо завтра утром. Сохрани себе хотя бы каплю достоинства и беги от публичного линчевания. Потому что я тебя уничтожу, Макаренко. Я сотру тебя в порошок. Это я тебе обещаю.
Назар медленно поднялся. Ноги казались налитыми свинцом, но он встретился взглядом с разъярённым, побледневшим профессором и не отвёл глаз.
— Я ничего не крал. И сдаваться не собираюсь.
— Тогда ты такой же неисправимый дурак, как и… — Черновол резко осёкся, прикусив губу, но неосторожные слова уже вылетели в воздух.
— Как и кто? — тихо, но настойчиво спросил Назар.
— Убирайся из моего кабинета! Немедленно!
Назар вышел в длинный, полутёмный коридор старого корпуса. Но по дороге к выходу лишь одна мысль пульсировала у него в висках, не давая нормально дышать: «Как и кто?».
Черновол что-то знал. Что-то страшное о его отце, о прошлом их семьи. Что-то такое, что он отчаянно, до паники боялся вытащить на свет.
Поздно вечером, вернувшись в общежитие, Назар сделал телефонный звонок, который навсегда перевернул его жизнь.
Он сидел на своей узкой, скрипучей кровати, глядя на мерцающие огни ночного Киева за окном, и слушал длинные гудки. Наконец на том конце подняли трубку.
— Мама, — голос Назара предательски дрожал, хотя он пытался держаться. — Прости, что так поздно. Мне нужно срочно спросить тебя об отце.
На линии повисла тяжёлая, мёртвая, почти осязаемая тишина.
— Почему ты вдруг спрашиваешь об этом сейчас, сынок? — голос Елены Макаренко прозвучал глухо и максимально напряжённо.
— Потому что один очень влиятельный профессор в университете хочет меня отчислить. Он обвиняет меня в мошенничестве с уравнением. И когда я назвал ему папино имя… мама, он выглядел так, будто увидел мертвеца, вставшего из могилы. Он точно его знал. И он его боится.
Снова тишина. А потом — звук, которого Назар не слышал с самого раннего детства. Его мать плакала. Это были тихие, сдавленные, полные боли всхлипы женщины, которую внезапно настиг давний, неотвратимый кошмар.
— Как… как фамилия этого преподавателя? — едва выдавила она сквозь слёзы.
— Черновол. Альберт Черновол.
Назар услышал резкий, испуганный вдох.
— Мама, что происходит? Кто он такой? Что он сделал?
— Приезжай домой на выходные, Назар, — её голос срывался, но в нём появилась решимость. — Есть вещи… страшные вещи, которые я должна была рассказать тебе ещё очень давно. О твоём отце. И о том монстре, который сломал ему жизнь.
— Какие вещи? Мама, объясни!
— Только не по телефону. Умоляю, приезжай.
Связь оборвалась.
Назар просидел до самого утра, обложившись старыми отцовскими тетрадями. Строки цифр, которые он изучал и обожал последние шесть лет, теперь казались ему не просто высшей математикой, а криптограммой, скрывавшей настоящую трагедию. Он открыл самую старую, самую затёртую тетрадь. На внутренней стороне картонной обложки выцветшими синими чернилами было выведено: «Столичный университет, осень 1997 года».