— Север — это не какая-то волшебная, сияющая земля обетованная, Элеонора, — резко оборвал отец, вырывая руку из моей хватки. — Богатая белая женщина, путешествующая бок о бок с чернокожим мужчиной, бывшим рабом или нет, будет сталкиваться с жестокими, неприкрытыми предрассудками на каждом шагу. Думаешь, твоя жизнь в этом кресле сейчас тяжела? Попробуй выжить в этой стране как межрасовая пара.
— Мне всё равно!
— А мне — нет! — проревел отец, его голос сорвался под огромной тяжестью его страха. — Я твой отец! Я потратил всю твою жизнь, с того ужасного дня, как тебе сломали позвоночник, отчаянно пытаясь защитить тебя от жестокого мира! И я совершенно не собираюсь стоять здесь и смотреть, как ты вслепую бросаешься в ситуацию, которая в итоге тебя уничтожит.
— Жизнь без Джосайи уничтожит меня, — прошептала я; адреналин внезапно покинул меня, оставив после себя лишь пустую, разрушительную боль в груди. — Разве ты не понимаешь? Впервые с тех пор, как мне исполнилось восемь лет, я по-настоящему счастлива. Меня глубоко, безмерно любят. Меня ценят за то, какая я женщина, а не отвергают из-за того, чего мои мёртвые ноги делать не могут. И ты хочешь отнять это у меня только потому, что общество Виргинии считает это непристойным.
Отец внезапно перестал мерить комнату шагами. Он долго смотрел на меня; бешеная энергия медленно покидала его осанку, и теперь он выглядел невероятно хрупким и измученным. Он тяжело опустился в кожаное кресло для чтения напротив меня, вдруг выглядя на все свои пятьдесят шесть лет.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Элеонора? — спросил он, потирая глаза дрожащими, постаревшими руками. — Благословил это? Принял?
— Я хочу, чтобы ты понял, что я люблю его, — мягко сказала я, мой голос едва перекрывал треск огня. — Что он любит меня. И какие бы действия ты ни решил сегодня предпринять, этот фундаментальный факт никогда не изменится.
Между нами повисла напряжённая, тяжёлая тишина. Снаружи декабрьский ветер неистово выл, ударяясь о стёкла. Где-то глубоко в раскинувшемся доме Джосайя был заперт в своей комнате, ожидая в абсолютной агонии, чтобы узнать, высекут ли его плетью, продадут или убьют.
Наконец отец заговорил, и его слова пробрали меня до костей.
— Я мог бы его продать, — тихо сказал отец, пустым взглядом уставившись в половицы. — Я мог бы отправить его на Глубокий Юг завтра утром. Сделать так, чтобы ты уж точно больше никогда его не увидела.
Моя кровь превратилась в лёд.
— Отец, пожалуйста…
Он поднял руку, мгновенно остановив мою мольбу.
— Я мог бы его продать. Это было бы правильное, ожидаемое, типично южное решение всего этого беспорядка. Разлучить вас обоих. Сделать вид, что этой аномалии никогда не было. Найти для тебя какой-нибудь другой тихий, удушливый вариант, чтобы держать тебя в безопасности.
— Пожалуйста, не надо, — зарыдала я, закрыв лицо руками, чтобы скрыть своё полное отчаяние.
— Но я не буду.
Я опустила руки, дыхание болезненно перехватило в горле. Надежда, невероятно хрупкая и до ужаса пугающая, вспыхнула у меня в груди.
— Отец?
— Не буду, — повторил отец, подняв на меня взгляд; его глаза ярко блестели от невыплаканных слёз. — Потому что я наблюдал за тобой эти последние девять месяцев, Элеонора. За последние девять месяцев рядом с этим мужчиной ты улыбалась больше, чем за предыдущие четырнадцать лет вместе взятые. Я видел, как ты стала уверенной, способной и по-настоящему счастливой. И… и я видел, как Джосайя смотрит на тебя. Будто ты — самое драгоценное, самое хрупкое создание во всём мире.
Он провёл усталой рукой по лицу.
— Я этого не понимаю. Мне это не нравится. Это жёстко противоречит абсолютно всему, во что меня учили верить как виргинского джентльмена. Но… — Он замолчал, тяжело проглатывая свою гордость. — Но ты права. Я сознательно свёл вас двоих вместе. Я спланировал эту ситуацию из собственного эгоистичного отчаяния. Отрицать, что между вами, двумя изолированными, чрезвычайно умными людьми, возникнет настоящая связь, было невероятно наивно с моей стороны.
— Так что же ты говоришь? — спросила я, едва осмеливаясь перевести дух.
— Я говорю, что мне нужно время подумать, — сказал он, медленно поднимаясь из кожаного кресла. — Найти какое-то невозможное решение, которое не закончится тем, что моя дочь будет несчастна, а мужчина, который преданно её защищал, — уничтожен. — Он возвышался надо мной, выражение его лица было серьёзным и непоколебимым. — Но, Элеонора, тебе нужно ясно осознавать реальность. Если эти отношения продолжатся, им совершенно не будет места в Виргинии. Им не будет места нигде на американском Юге. Ты действительно готова к такой реальности?
— Если это означает, что мне позволят быть с Джосайей, — сказала я без единой секунды колебания, — да.
Он медленно кивнул — тяжёлое, глубоко покорное движение.
— Тогда я найду способ. Я ещё не знаю какой, но я его найду.
Он повернулся и вышел из библиотеки, оставив меня одну с сердцем, колотившимся от безумной, опьяняющей смеси надежды и ужаса.
Джосайю позвали обратно через час. В ту же секунду, как за ним закрылась тяжёлая дверь, я рассказала ему всё, что сказал мой отец.
Ноги Джосайи просто подкосились. Он рухнул в кожаное кресло для чтения, совершенно ошеломлённый эмоциональным ударом последних двух страшных часов.
— Он не собирается меня продавать, — выдавил из себя Джосайя, вцепившись в собственные волосы, словно пытаясь ухватиться за реальность. — Он не собирается нас разлучать. Он правда собирается попытаться нам помочь?
— Он сказал, что попытается найти решение, — подтвердила я, подкатив своё кресло ближе к нему.
Джосайя уронил свою массивную голову в мозолистые ладони и открыто заплакал. Это были глубокие, сотрясающие всё тело, неудержимые рыдания глубокого облегчения и полного отчаяния. Я подалась вперёд в своём кресле, как могла обхватив руками его широкие, дрожащие плечи. Мы отчаянно держались друг за друга в полутёмной библиотеке, цепляясь за невероятно хрупкую надежду на то, что, возможно, каким-то образом мой отец обладает достаточной властью, чтобы сделать невозможное возможным.
Но ни один из нас никогда не смог бы предугадать того, что произошло дальше.
Два мучительных месяца мы жили в состоянии затаённого дыхания, в пугающей подвешенности. Декабрь уступил место горьким, кусачим морозам января, а январь медленно перетёк в сырой, серый февраль, пока мой отец полностью не уединился за тяжёлой дубовой дверью своего кабинета для размышлений. Мы с Джосайей поддерживали нашу ежедневную рутину — тихие, продуктивные часы в кузнице, вечерние чтения в библиотеке, — но каждое отдельное мгновение казалось совершенно хрупким. Мы шли по невероятно тонкому зимнему льду, полностью завися от того, какое беспрецедентное решение сумеет каким-то образом выколдовать виргинский плантатор, чтобы спасти свою дочь и порабощённого мужчину, которого она любила.
Наконец, в конце февраля 1857 года, пришёл вызов.
Мы вошли в кабинет вместе. Я подкатила своё кресло к массивному столу, а Джосайя осторожно примостил свою тяжёлую фигуру на деревянном стуле с жёсткой спинкой рядом со мной. В тихом, дерзком акте солидарности я протянула руку и крепко взяла его покрытую шрамами ладонь в свою. Мой отец посмотрел на наши переплетённые пальцы; мышца на его челюсти быстро дёрнулась, но он не приказал нам прекратить.
— Я принял окончательное решение, — объявил отец; его голос был лишён обычной властной надменности. Он выглядел крайне измученным; глубокие морщины вокруг глаз были навсегда вырезаны бессонницей. — Нет никакого способа сохранить этот союз в Виргинии или где-либо ещё на Юге. Общество этого не потерпит, а закон активно это запрещает. Если я оставлю Джосайю здесь, даже действуя под тонким прикрытием того, что он является твоим назначенным защитником, местные подозрения неизбежно разрастутся. Кто-нибудь потребует официального расследования. И когда это случится, вас обоих уничтожат до основания.