После истории с нейтрализацией Шакала общение между Виктором Ивановичем и Атаманом перешло на качественно новый уровень. Между ними не возникло дружбы — слишком разными были их орбиты, однако появилась глубокая взаимная уважительность. Один всю свою жизнь посвятил защите государственных интересов, другой — системно воевал против этого государства. Но оба были абсолютными профессионалами своего дела.
Они часто пересекались во время ежедневных прогулок по тюремному двору. Медленно отмеряя шагами периметр, мужчины вели разговоры, которые редко можно услышать за решёткой. Атаман рассказывал о философии криминального мира, о том, как работают их неписаные законы. Виктор Иванович слушал с интересом аналитика, иногда делясь собственными наблюдениями о природе власти.
Однажды вор в законе прямо спросил, не жалеет ли Коваль о выбранном пути. Стоило ли то государство, которое в итоге позволило ему оказаться на тюремных нарах, положенной на алтарь жизни.
— Я никогда не служил конкретным чиновникам или политикам, — задумчиво ответил Виктор Иванович, глядя на хмурое небо. — Я служил идее порядка. Системе координат, которая удерживает общество от падения в пропасть хаоса. Эта идея всегда больше любого из нас.
Атаман скептически усмехнулся:
— В моём мире нет таких абстракций, дед. Мы верны не системе, мы верны своим людям. Закон улицы держится на том, что ты держишь слово и защищаешь тех, кто идёт за тобой. А все эти ваши идеи порядка часто лишь прикрывают беззаконие сильных мира сего.
К их дискуссиям нередко присоединялся Петрович. Старый полтавчанин, разменявший за решёткой второй десяток лет, имел свою собственную истину. Он вспоминал, как в первые годы заключения был жестоким, решал всё кулаками, пытаясь доказать своё первенство. А потом… потом что-то сломалось. Петрович открыл для себя тюремную библиотеку. Он поглощал произведения Франко, философские трактаты Сковороды, романы Ремарка и Гессе.
— Тюрьма — это место, где время останавливается. И у тебя остаётся только один собеседник — ты сам, — философствовал Петрович. — Книги показали мне, что сила — это не способность сломать кому-то челюсть. Настоящая сила — это способность не стать зверем, когда вокруг тебя одни клетки.
Летом 2019 года хрупкое равновесие в четвёртом бараке едва не оборвалось. Волк, бывший лидер, никак не мог смириться с потерей короны. Его пожирала паранойя: он панически боялся, что Виктор Иванович однажды сдаст его прошлое. Этот страх, подогретый нелегальным самогоном, который за взятки проносили нечистые на руку надзиратели, превратил Волка в бомбу замедленного действия.
Как-то июльской ночью, напившись до бесчувствия, Волк подошёл к койке Коваля. В его руке тускло блеснула заточка. Он стоял над стариком и тяжело, хрипло дышал, колеблясь, нанести ли смертельный удар.
Но Виктор Иванович не спал. Он давно научился дремать в режиме оперативной готовности. Старик открыл глаза и абсолютно спокойным, ровным голосом произнёс в темноту:
— Ты уверен, что хочешь закончить свою жизнь именно так, Андрей?
Волк вздрогнул. Лезвие в его руке задрожало.
— Если я сделаю это… мне уже нечего терять, — пробормотал он.
— Тебе есть что терять, — гипнотически тихо, но убедительно продолжил Коваль. — Ты думаешь, хуже уже не будет? Будет. Убийство в бараке — это перевод в сектор максимального уровня безопасности. К пожизненникам. У тебя больше никогда не будет прогулок под открытым небом. Только бетонный мешок два на три метра, свет, который никогда не выключают, и тишина, от которой люди сходят с ума за год. А информация об Одессе пойдёт своим путём. Твоя сестра потеряет брата дважды.
Слова старика действовали как холодная вода. Алкогольный дурман начал рассеиваться, уступая место ужасу. Виктор Иванович продолжал говорить, используя все свои навыки психологического давления, успокаивая хищника и указывая ему путь к отступлению. Рука Волка медленно опустилась. Он тихо выругался, спрятал заточку и, пошатываясь, побрёл к своей койке.
Утром Коваль никому не рассказал об инциденте, но принял меры. Он попросил Петровича присматривать за Волком и через свои каналы передал информацию администрации. Через неделю полковник Харченко вызвал Волка к себе и очень прозрачно намекнул на перспективу этапирования в самую худшую колонию страны. Намёк был понят. С тех пор Волк резко и навсегда бросил пить.
Осенью того же года Виктор Иванович получил письмо, от которого его сердце забилось чаще. Письмо было от Елены Михайловны Шевчук — женщины, с которой они плечом к плечу работали в киевском аппарате СБУ в конце девяностых. Она была блестящим аналитиком, он — опытным оперативником. Между ними был не просто служебный роман, а глубокая духовная связь людей, понимавших друг друга с полувзгляда. Потом их пути разошлись, карьеры пошли разными траекториями, она вышла замуж…
Елена писала, что узнала о его судьбе от бывших товарищей по службе. Она рассказывала о своей жизни: пять лет назад овдовела, дочь давно живёт в Европе, а сама она осталась в пустой столичной квартире один на один с воспоминаниями. Её письмо было пронизано теплом и ностальгией по тем временам, когда их работа казалась самой важной в мире.
Коваль ответил ей в тот же вечер. Он не жаловался на тюремный быт, не просил помощи. Он писал о людях, о своих мыслях, о том, что прошлое теперь кажется ему куда ценнее туманного будущего. Так началась их регулярная переписка. Для Виктора Ивановича эти письма стали своеобразным якорем. Они не давали ему забыть, кто он на самом деле, не позволяли раствориться в серой арестантской массе. Письма от Елены возвращали ему ощущение дома.
Но реальность быстро напомнила о себе. Зима 2019–2020 годов выдалась на Днепропетровщине на редкость суровой. В конце декабря ударили лютые морозы, температура упала до минус двадцати градусов, а степной ветер продувал старые бараки насквозь. Старая система отопления колонии, которая и без того дышала на ладан, не выдержала нагрузки и вышла из строя.
Батареи стали ледяными. Люди спали в зимних куртках, натянув на себя все возможные одеяла. Работать в цехах стало физически невозможно — от металлических станков сводило пальцы. Несколько пожилых заключённых слегли с тяжёлым воспалением лёгких. Атмосфера накалилась до предела. До бунта оставался один шаг.
Атаман созвал экстренный совет авторитетов. Большинство требовало радикальных действий: устроить голодовку или массовые беспорядки, чтобы привлечь внимание прокуратуры. Атаман предложил более хитрый план: всеобщую забастовку на производстве. Ни один арестант не выйдет на смену, пока не включат тепло. Это был мощный удар по экономике колонии, что грозило начальнику учреждения серьёзными проблемами с Киевом.
Делегация передала ультиматум Харченко: три дня на ремонт, иначе — полный саботаж. Полковник оказался в тисках. Он объяснял, что физически не может найти и привезти нужные запчасти быстрее чем за неделю, но его никто не хотел слушать.
Тогда Харченко вызвал к себе Коваля. Виктор Иванович выслушал полковника и предложил компромиссный выход:
— Люди мёрзнут сейчас, господин полковник. Им не нужны обещания, им нужен результат. Сделайте то, что можете немедленно. Выдайте все резервные тёплые вещи со складов. Поставьте в бараках промышленные обогреватели, хотя бы по два на помещение. Сократите рабочий день и увеличьте пайки. А главное — выйдите к ним и скажите правду. Откровенно. Они уважают тех, кто не врёт.
Харченко прислушался. Он собрал общее построение в столовой. Выдал тёплую одежду, разрешил обогреватели и прямо сказал: ремонт займёт неделю, но администрация делает всё возможное, чтобы облегчить условия. Поднялся недовольный гул. Кто-то начал выкрикивать оскорбления.
Тогда вперёд вышел Виктор Иванович. Он поднял руку, и шум мгновенно стих.
— Начальник говорит правду, — громко произнёс Коваль. — Запчасти уже в пути, я проверил эту информацию. Если мы сейчас начнём бунт — сюда влетит спецназ. Нам переломают рёбра, закроют в карцерах, а трубы от этого быстрее не сварят. Нужно подождать семь дней.
Атаман, стоявший неподалёку, едва заметно кивнул, поддерживая слова старика. Забастовка была отменена. Арестанты поверили Ковалю и Атаману.
Ровно через неделю батареи потеплели. Администрация сдержала слово. После этого кризиса авторитет Виктора Ивановича стал безоговорочным. Он доказал всем: сила не в том, чтобы разжечь пожар, а в том, чтобы найти правильные слова и предотвратить его.