Постоянный стресс от этой войны между дочерьми серьёзно подкосил здоровье отца. Его проблемы с сердцем обострились, пришлось менять лекарства и еженедельно посещать кардиолога в столичной клинике. Мама же, казалось, постарела на несколько лет за считаные месяцы. Вокруг её глаз залегли глубокие морщины тревоги — она вела безнадёжную битву за то, чтобы сохранить остатки нашей разбитой семьи.
Через полгода после катастрофы я достигла своего абсолютного эмоционального дна. Мой психотерапевт диагностировал клиническую депрессию и назначил медикаментозное лечение. Моя продуктивность в агентстве упала до нуля. Я не могла сосредоточиться на самых простых задачах. Всё закончилось тем, что мы потеряли контракт с крупным брендом, потому что во время критически важной презентации в зуме я просто сорвалась и расплакалась перед десятком чужих людей. Руководство деликатно предложило мне взять длительный отпуск. Но я понимала: если останусь в Киеве, где каждая улица, каждая кофейня и каждый перекрёсток кричат воспоминаниями о Максе, — я просто не выживу.
Когда в нашей компании открылась вакансия директора по маркетингу в новом филиале во Львове, я подала резюме в тот же вечер. Собеседование прошло на удивление успешно — мой обнажённый отчаянием вид они, видимо, приняли за бешеную профессиональную мотивацию. Через две недели я получила официальный оффер.
Мама помогала мне паковать вещи. Её руки бережно заворачивали в бумагу мои книги и мелочи, которые я забирала с собой в новую жизнь. Когда мы методично разбирали остатки моего прошлого, она наконец решилась затронуть тему, которая месяцами висела между нами тяжёлой тучей.
— Как думаешь, ты когда-нибудь сможешь простить Алису? — спросила она мягко, заклеивая картонную коробку скотчем.
Я сосредоточилась на том, чтобы идеально ровно сложить свитера, не поднимая глаз.
— Я не знаю, мам. Не сейчас. Может быть, вообще никогда.
— Прощение — это ведь не о том, что она его заслуживает, солнышко, — тихо произнесла мама. — Это о том, чтобы освободить саму себя.
— Я освобождаю себя, мама. Я переезжаю во Львов.
Она села на край моей разобранной кровати и взяла мои руки в свои.
— Бегство от проблемы — это не исцеление от неё.
Мои глаза наполнились горячими слезами.
— Мне нужна дистанция, чтобы просто начать дышать. Чтобы хотя бы подумать об исцелении. Ты можешь это понять?
Она молча кивнула и крепко, до хруста, обняла меня.
— Просто пообещай, что будешь звонить. Пообещай, что не закроешься от нас с папой.
— Обещаю.
Прощание на Центральном вокзале Киева было одним из самых тяжёлых моментов в моей жизни. Гудок поезда «Интерсити» разрывал душу. Папа обнял меня так крепко, как никогда раньше, его голос дрожал, когда он шептал мне на ухо:
— Поезжай туда и покажи им всем, дочка. Построй себе такую жизнь, чтобы они когда-нибудь просто захлебнулись от сожаления, что потеряли тебя.
Мои первые недели во Львове были сплошным туманом одиночества и сомнений. Моя новая съёмная студия неподалёку от Стрыйского парка казалась холодной и чужой. За окном часто шёл дождь, брусчатка блестела в свете фонарей, а я с головой ушла в работу. Я сидела в офисе до ночи, лишь бы не возвращаться в пустую квартиру. Питалась доставкой, которую ела прямо за рабочим столом, а потом падала в кровать, обессиленная до беспамятства.
А потом раздался звонок, который стал новым поворотом ножа в моей ране. Мама позвонила воскресным утром, её голос был необычайно осторожным.
— Соня, я подумала, что лучше ты услышишь это от меня, чем увидишь где-нибудь в интернете… Алиса и Макс поженились вчера.
Это была небольшая церемония росписи в центральном киевском ЗАГСе, но благодаря статусу Макса об этом сразу написал известный столичный глянец в светской хронике. К статье прилагалась фотография: они сияли от счастья на ступенях учреждения. Алиса была в простом, но бесстыдно дорогом белом платье, а на её пальце сверкало то самое обручальное кольцо, которое когда-то принадлежало мне.
Тот вечер стал моим абсолютным дном. Я купила бутылку хорошего закарпатского вина и выпила её одна, сидя на полу. Я мучила себя, листая старые общие фотографии с Максом в телефоне, и плакала так сильно, что утром мои глаза превратились в две узкие щёлки. На следующий день я взяла выходной «по состоянию здоровья», не имея сил даже посмотреть в зеркало.
Но именно на дне этого чёрного отчаяния внутри меня что-то щёлкнуло. Когда первые лучи утреннего солнца скользнули по львовским крышам и заглянули в моё окно, я дала себе молчаливую клятву. Это будет последний день в моей жизни, когда я позволю им диктовать, быть мне счастливой или нет. Я методично, папка за папкой, удалила каждый цифровой след Макса из своей жизни. Я заблокировала их обоих во всех возможных соцсетях и мессенджерах. Потом я пошла в ванную, встала под ледяной душ и физически представила, как вся эта боль, грязь и гнев стекают с меня в канализацию. Я была готова жить дальше.