Он кивнул один раз — резким, одиноким движением.
Элеанор наклонилась вперёд, кружевной веер замер. Её голос стал резким, но сохранил безупречную выдержку. — С сегодняшнего дня ты будешь работать исключительно возле дома. У меня будут для тебя личные поручения. Ты выполнишь их в точности так, как я скажу.
Для постороннего наблюдателя такой перевод мог показаться удачей, редким повышением, избавлявшим от изнурительной работы в поле. Но когда Джозайя уходил, в его животе затянулся холодный узел. Это было похоже на захлопывающуюся ловушку.
Тем вечером, когда цикады кричали своим оглушительным хором с темнеющих полей, Джозайя сидел на деревянном пне возле маленькой полуразвалившейся хижины, которую делил с тремя другими мужчинами. Он был неразговорчив, но в эту ночь его молчание несло в себе сокрушительную тяжесть. Рут, пожилая служанка из дома, прихромала к нему с деревянной миской остатков тушёного мяса из главной кухни.
— Говорят, у хозяйки на тебя планы, — прошептала она, протягивая ему тёплую миску. Она нервно покосилась в сторону освещённых окон усадьбы. — Тебе бы лучше быть осторожным, мальчик. Нет ничего хорошего в благосклонности белой женщины.
Джозайя смотрел в своё варево и ничего не ответил. Его мысли, однако, были за многие мили отсюда, унесённые назад, к болезненным воспоминаниям о Виргинии. Он помнил аукционный помост, боль разлуки с женой, безутешный плач своего ребёнка. Он клялся небесам, что больше никогда не позволит использовать себя как простой инструмент. И вот он здесь — выбранный и выделенный вдовой. Он знал, что это произошло не по доброте, даже если ещё не мог постичь истинную глубину её тёмных намерений.
Через неделю Элеанор приказала Джозайе починить участок шиферной крыши прямо над гостиной. Она стояла на своём балконе, не сводя глаз с каждого его движения, пока он поднимался по тяжёлой деревянной лестнице; под полуденным солнцем пот на его спине превращался в ослепительный блеск. Мэри Энн вышла на балкон и остановилась рядом с матерью.
— Мама, почему ты всё время за ним наблюдаешь? — спросила юная девушка, её брови нахмурились в искреннем недоумении.
Элеанор даже не потрудилась повернуть голову. Её взгляд оставался прикован к мужчине наверху. — Мать должна выбирать тщательно, моя дорогая. Будущее этого дома зависит от силы, а не от мягкости.
Лицо Мэри Энн напряглось. Она была юна, но не глупа. Она не до конца понимала механику извращённого замысла своей матери, но пугающая уверенность в тоне Элеанор заставила волосы у неё на затылке встать дыбом. Той ночью, лёжа без сна в удушающей жаре, она слышала приглушённый шёпот старших слуг, доносившийся из кухни внизу. Когда обрывки сплетен наконец сложились у неё в голове в ужасную картину истинных намерений матери, Мэри Энн уткнулась лицом в подушку и проплакала до самого рассвета.
Прошла ещё неделя, и удушливое напряжение в доме продолжало нарастать. Элеанор выдвинула беспрецедентное требование: Джозайя должен был подавать вино во время семейного ужина. В столовой царила тишина, которую нарушал лишь звон столового серебра. Пятеро дочерей напряжённо сидели за длинным столом, наблюдая, как высокий мужчина грациозно движется вокруг них, наполняя их хрустальные бокалы. Глаза Элеанор с тревожным голодом следили за его руками.
— Сильные руки, — вслух заметила Элеанор, и эти слова рассекли тихую комнату, пока она наблюдала, как он наливает густое красное вино. — Руки, способные формировать судьбу.
Тяжёлая серебряная ложка выскользнула из дрожащих пальцев Мэри Энн, громко звякнув о фарфоровую миску. Рядом с ней маленькая Клара широко раскрытыми глазами смотрела на мать, испуганная странной, сдержанной интонацией её голоса.
Когда трапеза закончилась, Элеанор отпустила дочерей и остальную домашнюю прислугу. Она велела остаться только Джозайе. Большой зал погрузился в мёртвую тишину. Мэри Энн и Луиза, прижавшись друг к другу на тёмной площадке парадной лестницы, напряжённо прислушивались. Они услышали тяжёлую размеренную поступь Джозайи, за которой последовал отчётливый, окончательный скрип тяжёлой дубовой двери кабинета, захлопнувшейся за ним. Затем — полная тишина.
С той ночи Джозайя стал постоянной, величавой тенью в большом доме. Ему поручали чинить портьеры, носить тяжёлые охапки дров и заделывать штукатурку на стенах. Его всегда держали поблизости от хозяйки, никогда не позволяя отходить далеко от её бдительного взгляда. Атмосфера в доме становилась ядовитой. Дочери перестали тихо болтать за едой. Слуги перестали шёпотом смеяться на кухне. Даже главный надсмотрщик находил причины избегать веранды.
Каждый вечер, когда дом засыпал, Элеанор садилась в тяжёлое кожаное кресло своего покойного мужа. Она доставала из ящика стола толстый чёрный кожаный дневник и снимала колпачок с чернильной ручки. На одной из белоснежных страниц она писала красивым плавным курсивом: «Новый род Уитфилдов восстанет из силы. Мои дочери родят величие».
Давление стало слишком сильным для человека, поклявшегося больше никогда не быть сломленным. Однажды вечером, когда тени удлинились на полу кабинета, Джозайя наконец нарушил своё молчание.
— Мэм, я не хочу проявить неуважение, — сказал он, и его глубокий голос тихо прогремел в замкнутом пространстве. — Но что бы вы ни просили меня сделать. Это неправильно.
Элеанор медленно опустила ручку. Учтивая маска южной вдовы исчезла, сменившись чем-то жёстким и ужасающим. — Ты будешь делать в точности то, что я скажу, Джозайя. Ты обязан этому дому своей жизнью. Ты принадлежишь ему. Каждая твоя часть.
Джозайя поднял голову. Он посмотрел на неё не как порабощённый мужчина на свою владелицу, а как человек, которого систематически лишали всего, кроме его стержня, его несгибаемой воли.
— Нет, мэм, — сказал он, и его голос опустился до тихого, опасного регистра. — Моей душой не владеет никто.
Это единственное предложение повисло в душном воздухе между ними, тяжёлое и зловещее, как удар грома. С этого мгновения Элеанор больше не смотрела на него с расчётливым интересом. Она смотрела на него с холодной, непреклонной яростью.
Уже на следующее утро главный надсмотрщик получил строгие указания держать Джозайю под постоянным, неусыпным наблюдением. Но отчаянные попытки вдовы сохранить контроль терпели крах. Слухи отрастили крылья, вылетели за пределы плантации и разнеслись по округе, как лесной пожар. История о богатой вдове, порабощённом мужчине и плане настолько нравственно отвратительном, что даже самые огрубевшие плантаторы делали вид, будто ничего не слышат, стала тёмной тайной всего региона. Когда жестокая летняя жара наконец начала спадать, каждая душа, привязанная к поместью Уитфилдов, с ужасной уверенностью знала, что на горизонте надвигается нечто страшное.