Летнее солнце стало прятаться чуть раньше каждый вечер, отбрасывая длинные багровые, как синяки, тени на плантацию. Но под обманчивой тишиной смены времён года укоренялся тёмный замысел, расползаясь, словно сухая гниль, за полированными стенами из красного дерева в усадьбе Уитфилдов. Глаза Элеанор утратили всякий остаток материнского тепла. Каждое её слово теперь несло тяжёлую, удушливую тяжесть приговора. Каждое решение было тщательно просчитано, и каждый взгляд, который она бросала на Джозайю, был наполнен ужасной, негласной целью.
В большом доме слуги научились передвигаться бесшумно. Дочери ходили по коридорам с опущенными головами, отчаянно стараясь избегать пустого взгляда матери. Даже просторная архитектура дома, казалось, затаила дыхание в ожидании неизбежного раскола. Мэри Энн, старшая, была единственной, у кого ещё хватало хрупкой смелости ставить под сомнение действия матриарха. Ужасные очертания материнского плана медленно становились отчётливыми, и это осознание вызывало у неё тошноту от парализующего ужаса.
Однажды вечером, когда свет свечей неровно мерцал в гостиной, Мэри Энн стояла у двери, дрожа.
— Мама, — тихо сказала она, её голос едва нарушал тишину. — То, чего вы требуете от него и от нас… Это просто неправильно.
Элеанор даже не потрудилась поднять голову от письменного стола. Её тяжёлая чернильная ручка продолжала ритмично скрести по плотной бумаге — так же уверенно и невозмутимо, как билось её сердце.
— Правильно то, — плавно ответила Элеанор, — что сохраняет имя Уитфилдов. То, что делает нашу кровь сильной.
Мэри Энн сделала неуверенный шаг на тканый ковёр.
— Но какой ценой?
Скрежет пера прекратился. Элеанор выдержала паузу, а затем медленно повернулась в кресле. Её бледные черты, казалось, светились в мягком свете, подчёркивая выражение абсолютной, ужасной убеждённости.
— Любой ценой, дитя, — сказала Элеанор. — Мир отнимает у слабых всё, что ему вздумается. Я не потерплю слабости в своём доме.
Горло Мэри Энн сжалось, оборвав её ответ. Впервые за свои семнадцать лет она почувствовала глубокий, инстинктивный ужас перед женщиной, давшей ей жизнь.
На следующее утро воздух был густ от гнетущей влажности. Сладкий, приторный аромат цветов магнолии просачивался в гостиную через распахнутые французские двери. Элеанор созвала пятерых своих дочерей и выстроила их перед собой. Снаружи, молча стоя на затенённой веранде, находился Джозайя. Его взгляд был прикован к деревянным доскам пола, но разум готовился к буре, приближение которой он чувствовал.
— Мои дорогие, — начала Элеанор, аккуратно сложив руки на коленях. — Вы — моя гордость. Вы — единственная цель моей жизни. Но эта семья должна выстоять ещё долго после того, как меня положат в землю. Вы должны понять, что мы избраны для чего-то более великого, для наследия, которого внешний мир просто никогда не поймёт.
Луиза, вторая по старшинству, нервно теребила ткань своей юбки:
— Мама, люди в городе уже говорят. Жена проповедника сказала…
Голос Элеанор хлестнул по гостиной, как кнут погонщика:
— Жена проповедника — дура. Пусть говорит. Она ничего не понимает в судьбе.
Младшие девочки обменялись испуганными быстрыми взглядами. Их воспитывали в безоговорочном послушании, приучали верить, что их мать обладает безупречной мудростью. Но когда тем утром они заглянули в глаза Элеанор, они больше не увидели там ни веры, ни силы. Они увидели холодные, острые грани безумия.
Той ночью сон покинул старших сестёр. Мэри Энн сидела у окна своей спальни, глядя на почерневшие поля и прислушиваясь к неумолчному гудению насекомых. В бледном лунном свете она заметила силуэт Джозайи, одиноко идущего вдоль линии деревьев. Убедившись, что остальные в доме спят, она босиком спустилась по парадной лестнице и осторожно открыла тяжёлую заднюю дверь.
Ночной воздух окутал её, словно влажное полотенце.
— Джозайя, — позвала она отчаянным шёпотом.
Он остановился, но не сразу обернулся.
— Она больна, — сказала Мэри Энн, её голос сильно дрожал. — Она теряет рассудок.
Джозайя наконец повернулся к ней. Его лицо было маской спокойствия, но под ней скрывался океан глубокой, изнуряющей печали.
— Я знаю, — мягко ответил он. — Но она не остановится, пока кто-нибудь её не остановит.
Слёзы переполнили глаза Мэри Энн и покатились по бледным щекам.
— Тогда она уничтожит нас всех.
С тех пор Мэри Энн старательно избегала матери, прячась в дальних углах усадьбы. Но от Элеанор ничто не ускользало. Вдова стала резче, её правила — жестче, а паранойя превратилась в живое существо. Она начала держать всех пятерых девочек на расстоянии вытянутой руки, никогда не позволяя им гулять по территории в одиночку, никогда не позволяя им ни минуты личного разговора. Контроль стал её религией. Странным образом она вызвала местную портниху и сняла мерки со всех дочерей для новых одинаковых белых платьев. Она утверждала, что это подготовка к большому семейному портрету, но ни одна из девочек не поверила этой лжи.
Тем временем Джозайя оказался зажат между двумя невозможными мирами. За ним постоянно следили, ограничивая его работу территорией, непосредственно прилегающей к дому. Побег стал мимолётной, глупой мечтой теперь, когда Элеанор приковала его к самому центру своего кошмарного видения.
Тем вечером, когда небо Джорджии пылало ярким кроваво-оранжевым цветом, Элеанор позвала Мэри Энн в кабинет. Прямо на полированном столе лежал чёрный кожаный дневник.
— Читай, — приказала Элеанор.
Мэри Энн замялась, у неё внутри всё сжалось, прежде чем она шагнула вперёд, чтобы взглянуть на открытую страницу. Аккуратный почерк матери смотрел на неё, словно смертный приговор: «Должен начаться новый род. Его продолжат мои дочери. Джозайя станет сосудом обновления».
Руки Мэри Энн начали сильно дрожать, дневник выскользнул из её пальцев и с тяжёлым глухим стуком упал на стол.
— Мама, вы не можете говорить это всерьёз.
Элеанор поднялась из кресла, её лицо было лишено всякого естественного цвета.
— Это уже началось, — тихо заявила она. — Уитфилдов не забудут.
Мэри Энн попятилась к тяжёлой дубовой двери, её дыхание было поверхностным и рваным.
— Вы нас уничтожаете.
— Нет, моя дорогая, — сказала Элеанор, и выражение её лица осталось совершенно неизменным. — Я нас спасаю.