— Мы были вынуждены, — всхлипывала Сара в ладони, подняв взгляд отчаянных, затравленных глаз. — Он собирался продать вас, Маркус. Вас и ещё трёх порабощённых мужчин из бараков. Мы случайно услышали, как он обсуждал финансы с каким-то жестоким торговцем из Миссисипи. И что ещё хуже, он планировал принудить нас с Кэтрин к немедленным бракам с мужчинами, которых выбрал лично, — мужчинами, которые с энтузиазмом помогли бы ему продолжать эти его больные, извращённые программы селекции. Он собирался превратить нас в племенных кобыл для своего дела. У нас не было абсолютно никакого другого выбора.
— Выбор есть всегда, — тихо сказал Маркус, медленно отступая от них.
— Вам легко говорить, — огрызнулась Кэтрин, делая шаг к нему. — Вы не были заперты в золотой клетке, тщательно построенной человеком, который видел в вас не больше, чем биологический эксперимент.
— Я сейчас тоже в ловушке его производства, — отрезал Маркус; его голос стал жёстче. — Просто железо другого сорта. И я ещё никого не убивал, чтобы выбраться из неё.
Этот взрывоопасный спор мог бы перерасти в дальнейшее насилие, но тяжёлый звук шагов, эхом отразившийся на лестнице, заставил их всех замереть. Это был Томас Брекенридж, который пьяной походкой ковылял к запертой двери спальни своей жены. Трое заговорщиков полностью замолчали, затаив дыхание, слушая, как Томас громко ругается, тщетно дёргая латунную ручку. После минуты раздражённого бормотания он сдался, пнул дверной косяк и, шаркая, ушёл в темноту коридора.
Когда его тяжёлые шаги окончательно стихли, Сара подняла глаза на сестру. — Мы не можем сделать это снова. Кэтрин, послушай меня. Если ты отравишь Лоуренса Кемпера, всему конец. Кто-нибудь неизбежно заметит закономерность. Кто-нибудь начнёт расследовать совпадение по времени. И всё это — плантация, наша финансовая свобода, документы Маркуса — всё это будет полностью уничтожено.
— Тогда что ты предлагаешь нам делать? — потребовала ответа Кэтрин, меряя шагами комнату, как зверь в клетке. — У нас катастрофически быстро заканчивается время.
— Мы ждём, — мягко приказала Сара. — Мы позволяем природе сделать своё настоящее дело с лёгкими Лоуренса. Мы терпим это напряжение. И когда всё это наконец закончится, когда мы полностью исполним мерзкие условия нашего отца и законно закрепим наше наследство… вот тогда мы решим, какими людьми мы на самом деле хотим быть.
Кэтрин ответила не сразу. Когда она наконец заговорила, её голос звучал так, будто ей сто лет и она невероятно устала. — Я не знаю, хватит ли у меня ещё сил терпеть. Я не знаю, осталось ли во мне что-то человеческое, что стоит спасать.
Маркус продолжал стоять в дверях, наблюдая за ними обеими, с тяжёлым сердцем осознавая, что он тайно документировал не ту трагедию. Он сосредоточил всю свою энергию на физических зверствах полковника, систематических издевательствах на полях и ужасной программе селекции. Но настоящий, длительный ужас Белл-Ривер заключался не только в том, что было сделано с порабощёнными людьми — хотя это, безусловно, было глубоким злом.
Самый глубокий ужас заключался в том, что полковник сознательно сделал со своими собственными дочерьми-близнецами. Он взял их разум и превратил его в холодное, расчётливое оружие, а затем злорадно направил их друг против друга. Сара и Кэтрин были одновременно жертвами и высшими хищниками. Они оказались в ловушке ужасных ролей, которые никогда сознательно не выбирали, и всё же исполняли эти роли с нарастающим, пугающим отчаянием.
А Маркус был заперт в темноте вместе с ними. Его собственное выживание полностью зависело от нестабильной, смертоносной схемы, которая, казалось, всё больше была обречена закончиться катастрофическим взрывом насилия.
Свадьба Кэтрин и Лоуренса Кемпера состоялась двадцатого января 1848 года. Это было значительно меньшее, почти призрачное событие, на котором присутствовали лишь двадцать гостей, осмелившихся бросить вызов жгучему зимнему холоду. Кемпер казался совершенно костлявым в своём сшитом на заказ костюме, а его кожа имела полупрозрачность пергамента. Кусачий январский холод обострил его ужасный кашель, и ему понадобилась жёсткая поддержка Кэтрин просто для того, чтобы преодолеть короткое расстояние от фойе до гостиной, где у камина ждал преподобный Йейтс.
Церемония длилась быстрые двенадцать минут. Когда преподобный наконец объявил их мужем и женой, Кемпер наклонился, чтобы скрепить брак поцелуем, но его внезапно охватил жестокий, сотрясающий всё тело приступ кашля. Он отстранился, прижимая ко рту белый льняной платок, и оставил на ткани яркий, пугающий мазок свежей крови.
— Чахотка крепко вцепилась в него, — пробормотал доктор Грейфилд с заднего ряда, наклоняясь к старшему Брекенриджу, пока они наблюдали, как жених хватает ртом воздух. — Даю этому бедняге шесть месяцев, может, и меньше.
Лоуренс Кемпер перевёз свои скудные пожитки в Белл-Ривер тем же вечером, тихо поселившись в дальней, полной сквозняков спальне, расположенной в самом конце коридора второго этажа — физически и эмоционально за мили от покоев Кэтрин. Он казался жалко, отчаянно благодарным за каждое малейшее проявление доброты, которое ему оказывали в этом доме. Он снова и снова благодарил порабощённых слуг, и его голос был едва слышным хрипом, за то, что они приносили ему свежие кувшины с водой и преданно раздували угли в камине, спасая от глубоких зимних сквозняков.
С прочно установленным юридическим фасадом Кэтрин и Маркус начали свои молчаливые физические встречи в начале февраля. В отличие от Сары с её горькой, саморазрушительной честностью относительно их договорённости, Кэтрин относилась к этому абсолютному падению просто как к ещё одной бытовой транзакции, которую следовало выполнить с максимальной эффективностью. Она педантично назначала конкретное, жёсткое время для его визитов в её запертые покои. После этого она одевалась и уходила, не проронив ни слова, оставляя Маркуса наедине с тяжёлой тишиной.
К мартовской оттепели биология пустила корни. Беременность Кэтрин была подтверждена. Лоуренс Кемпер, теперь навсегда прикованный к постели из-за прогрессирующего разрушения лёгких, воспринял эту новость с растерянной, слезливой радостью.
— Слава Всевышнему, — прохрипел он, протягивая дрожащую руку, чтобы коснуться запястья Кэтрин. — У тебя останется что-то на память обо мне, когда я уйду.
Исполнители завещания нанесли свой официальный визит в апреле, чтобы формально подтвердить обе беременности. Они осмотрели территорию, проверили бухгалтерские книги и нашли всё в идеальном рабочем состоянии. Обе дочери полковника были законно замужем, обе явно носили под сердцем наследников, и массовое производство хлопка на плантации поддерживалось безупречно. Гарольд Брекенридж стоял на просторной веранде, попыхивая сигарой, и объявил, что полностью удовлетворён их успехами.
Тем временем Маркус тратил свои украденные полуночные часы на документирование этого безмерного ужаса. Теперь он владел вещественными, переписанными доказательствами отвратительной селекционной программы полковника, намеренно спровоцированной вспышки сифилиса, отравления мышьяком и собственной крайне опасной роли в отчаянной схеме близнецов по получению наследства. Но он всё ещё не мог придумать, как безопасно физически переправить эти убийственные документы на Север, чтобы его не поймали и немедленно не повесили.
Спасение пришло совершенно случайно в облике странствующего торговца по имени Стерджис, который посетил Белл-Ривер, чтобы договориться о покупке ранних урожаев. Во время официального ужина в большой столовой, пока близнецы и Томас Брекенридж ковырялись в жареной птице, Стерджис мимоходом упомянул, что проводит значительную часть времени в деловых поездках в Филадельфию. Стоя у буфета, Маркус мгновенно уловил едва заметный акцент в тоне мужчины. Филадельфия была известным, яростно защищённым центром аболиционистов.
Маркус внимательно наблюдал за торговцем. Когда Стерджис потянулся за своим бокалом вина, он сделал очень специфический, микроскопический жест рукой — тайный знак, который использовали исключительно участники «Подземной железной дороги». Стерджис остановился на полуслове, его глаза остро блеснули поверх края бокала, встретившись со взглядом Маркуса, а затем он плавно продолжил свой рассказ, не сбившись ни на миг.
Позже тем же вечером, под удушливым покровом безлунной ночи, Маркус подошёл к Стерджису у затенённых конюшен. — У меня есть документы, — прошептал Маркус в темноту. — Неопровержимые доказательства невыразимых преступлений, совершённых на этой земле. Это должно попасть в Филадельфию.
После долгого, пугающего мгновения раздумий, оценивая огромный риск, Стерджис ответил единственным согласным кивком. Маркус провёл следующие десять мучительных ночей, работая при самом слабом лучике лампы, переписывая свою важнейшую, взрывоопасную документацию на невероятно тонкие листы бумаги микроскопическим, убогим почерком, чтобы сэкономить место. Он тщательно задокументировал принудительное разведение, медицинские зверства, отравление полковника и собственное принуждение.
Затем он привлёк Исайю, пожилого полевого работника, которому глубоко доверял, чтобы тот тайно передал завёрнутый пакет Стерджису в соседнем городке Сельма. Две мучительные недели спустя Исайя тихо вернулся в бараки, подтвердив успешную доставку. Маркус чувствовал себя одновременно освобождённым и совершенно напуганным; теперь доказательства существовали в мире, полностью вне контроля близнецов. Если письма перехватят и отследят их источник, он — живой мертвец.
Жестокое алабамское лето принесло с собой растущее, удушающее напряжение. Беременность Сары протекала нормально, хотя она становилась всё более замкнутой, часами пустым взглядом глядя в окна гостиной. Томас Брекенридж, осознав своё полное отсутствие реальной власти в доме, начал беспробудно пить, шатаясь по ухоженным садам в горьком, мрачном тумане. Лоуренс Кемпер чудом задерживался на этом свете в своей изолированной комнате больного, терпеливо ухаживаемый порабощёнными слугами.
Затем, неожиданно, Сара начала навещать Лоуренса. Она часами сидела у его постели в удушливую послеобеденную жару, читая ему вслух классическую литературу, пока он боролся за каждый глоток воздуха.
— Я никогда не был создан для того, чтобы управлять людьми, — признался он ей однажды; его голос хрипел в груди. — Я был просто обычным школьным учителем, который хотел спокойно читать книги. Разве это так ужасно?
Сара посмотрела на умирающего мужчину, окружённого жутким богатством, которое её отец накопил на крови, и поняла, что у неё нет для него совершенно никакого ответа.
Семнадцатого августа 1848 года Лоуренс Кемпер тихо умер во сне; его разрушенные лёгкие наконец сдались. Через три дня его похоронили на просторном кладбище имения, увековечив его короткое, трагическое присутствие мучительно простой мраморной плитой. На ней было написано: Лоуренс Кемпер, 1797–1848. Он обрёл покой в конце.
Кэтрин теперь стала беременной, богатой вдовой; её часть невыполнимых условий завещания была исполнена навсегда и совершенно законно. Но что-то глубинное изменилось в ней после смерти Лоуренса. Тяжёлая, невысказанная вина легла на её лицо, даже несмотря на то, что она не приложила активных усилий к его смерти.
В середине сентября из пыли возникла новая угроза. К воротам Белл-Ривер прибыла какая-то грубая женщина, громко заявлявшая, что является непризнанной сводной сестрой покойного полковника; она размахивала поддельными документами и угрожала втянуть имение в громкий, разрушительный судебный процесс, если ей немедленно не выплатят огромную денежную компенсацию. Близнецы мгновенно поняли, что она отчаявшаяся мошенница, но прежде чем они успели мобилизовать своего адвоката, женщина подошла к Джонасу Притчетту в полях с выгодным предложением взятки, надеясь купить показания надсмотрщика против девушек.
Притчетт, связанный извращённой, глубоко укоренённой верностью имени Саттонов, немедленно доложил о попытке вымогательства в главный дом. Вооружённые этими знаниями, близнецы поехали в Хейнвилл и устроили очную ставку мошеннице и её сомнительному адвокату в снятой комнате. Встреча была короткой, злобной и совершенно жестокой в своих юридических угрозах. Женщина и её адвокат бежали из Алабамы в течение двадцати четырёх часов. Однако этот пугающий инцидент ярко продемонстрировал их колоссальную уязвимость. Пока младенцы не будут благополучно рождены, а юридические часы не остановятся, они оставались гигантскими, сияющими мишенями для любого, кто искал лёгких денег.
В конце октября вся их хрупкая архитектура выживания едва не рухнула окончательно.
Томас Брекенридж, изрядно выпив после долгой ночи крупных проигрышей в карты в тавернах Хейнвилла, распустил язык перед своими коллегами-плантаторами. Он громко хвастался, демонстрируя полное отсутствие математического мышления, что его прекрасная молодая жена оказалась беременной считаные недели спустя после их декабрьской свадьбы — удивительно, подозрительно быстро.
Скандальный слух разлетелся по тесному обществу округа Лаундс за считаные дни, ударив по Белл-Ривер, как катастрофическая гроза. Гарольд Брекенридж прибыл на плантацию в слепой ярости, ворвался в гостиную и начал требовать немедленных, удовлетворительных объяснений той ужасной хронологии, которую выболтал его племянник.
Сара приняла отчаянное, ужасное решение. Она встала перед старшим Брекенриджем и двумя другими видными соседями-плантаторами, нося тяжёлую беременность на седьмом месяце, и выдала мастерское, глубоко просчитанное признание.