Сара не привела ни одного аргумента в защиту своего будущего мужа, и этого было достаточно. Маркус сидел словно пригвождённый к стулу, чувствуя, как его накрывает ужасающее понимание. Он жестоко просчитался с фигурами на доске. Сначала он рассматривал близнецов как трагических жертв обстоятельств, загнанных в ловушку женщин, осуществляющих отчаянную, бескровную схему, чтобы вырваться из-под затяжного отцовского контроля. Но, глядя на них сейчас, освещённых мерцающим камином, он осознал, что они были дочерьми своего отца в вещах, уходивших куда глубже крови. Их мастерски приучили рассматривать людей как обычные препятствия — как бремя, которым нужно управлять, манипулировать или которое следует навсегда устранить.
— Если вы планируете кого-то убить, — осторожно сказал Маркус, взвешивая каждый слог, — я совершенно не хочу принимать в этом участия. Я соглашался не на это.
— Вы согласились делать ровно то, что мы прикажем, — напомнила ему Кэтрин, и угроза неприкрыто повисла в воздухе. — И вы продолжите это делать, потому что альтернатива — быть закованным и проданным в Миссисипи. Вы помните?
— Тогда продавайте меня на Юг, — отрезал Маркус, поднимаясь со стула. — Я не буду соучастником убийства.
Близнецы обменялись быстрым, безмолвным расчётом. Сара заговорила первой; её тон сменился на более мягкий, успокаивающий. — Кэтрин говорит исключительно теоретически, Маркус. Мы не планируем никого убивать. Но она права в том, что мы должны тщательно рассмотреть все наши слабые места. Эта ситуация становится куда сложнее, чем мы предполагали изначально.
Маркус не поверил ни единому её слову. Но он также осознавал жестокую реальность собственных ограничений. Если он окончательно откажется сотрудничать, они могут — и непременно это сделают — продать его на глубокий Юг, и его взрывоопасный тайный архив полковничьих зверств будет утрачен навсегда. Если он попытается бежать и сообщить местным властям об их смертоносном заговоре, его мгновенно отвергнут. Слово темнокожего мужчины против показаний под присягой двух богатых белых наследниц не стоило ничего; его, вероятнее всего, казнили бы просто за дерзость выдвинуть такое обвинение.
Поэтому Маркус сделал именно то, что порабощённые люди были вынуждены делать поколениями. Он кивнул, изобразил покорность и молча начал планировать, как пережить неизбежное насилие, которое, как он знал, неумолимо приближалось.
Ноябрь принёс первые кусачие заморозки на землю Алабамы, а вместе с ними — критически новую фазу их тёмного замысла. Свадьба Сары с Томасом Брекенриджем была официально назначена на пятнадцатое декабря. Церемония должна была состояться в большой гостиной Белл-Ривер при участии преподобного Сэмюэля Йейтса. Кэтрин должна была быть подружкой невесты, тогда как исполнители завещания сидели бы в первом ряду, с нетерпением наблюдая за исполнением первого невыполнимого условия отцовской воли.
Но за лихорадочной суетой свадебных приготовлений началась по-настоящему опасная работа.
Сара и Маркус начали своё физическое соглашение в начале ноября. Это были абсолютно клинические, транзакционные встречи, происходившие строго за запертыми дверями кабинета глубокой ночью, когда Кэтрин уже уходила в свои покои. Сара подходила к этим актам с той же холодной, ужасающей эффективностью, с какой сводила балансы в бухгалтерских книгах плантации. Это был вопрос базовой репродукции, полностью лишённый интимности — необходимая биологическая функция, исполняемая исключительно ради достижения заранее определённого результата.
Маркус считал весь этот процесс глубоко, экзистенциально тревожным. Дело было не только в ошеломляющей опасности расового табу, которое они грубо нарушали, хотя угроза петли палача тяжело нависала над каждой их скрытой встречей. Дело было в его сокрушительной эмоциональной пустоте. Его ужасала та жуткая лёгкость, с которой Сара могла отделить физическое прикосновение от любого подобия человеческой связи.
— Мой отец делал то же самое с десятками женщин там, снаружи, — прошептала она однажды ночью после всего, когда они сидели полностью одетые по разные стороны кабинета. Её взгляд был прикован к гаснущим углям в камине. — Он принуждал их к таким же холодным, расчётливым ситуациям. И я клялась Богу, что никогда не буду такой, как он. И всё же вот я здесь.
— Вы не принуждаете меня, — тихо сказал Маркус, хотя эти слова имели вкус пепла. Это была ложь. Угроза аукционного помоста нависала над всем, что они делали.
— Разве? Сара издала горький, глухой смешок. — Вы порабощены, Маркус. По самому определению закона вы физически не можете дать мне согласие. Я каждое утро говорю себе, что это другая ситуация, потому что в конце я предлагаю вам свободу, потому что мы — равноправные партнёры в этом великом обмане. Но мы не партнёры. Вы принадлежите мне. В такой динамике абсолютно невозможно никакое согласие.
Это была самая честная, самая сокрушительная вещь, которую она когда-либо ему говорила, и она делала всю их договорённость бесконечно хуже. Это означало, что она точно понимала чудовищную природу того, что делает, и всё равно сознательно выбирала это делать.
К середине ноября биологический механизм сработал. Сара забеременела. Доктор Грейфилд тихо навестил Белл-Ривер, подтвердил её состояние и обновил медицинские журналы. Исполнители завещания были в восторге: половина ужасного условия была выполнена. Томас Брекенридж, прибывший на плантацию за две недели до того, чтобы проследить за последними деталями свадьбы, принял новость о своём будущем отцовстве с той слепой, раздутой гордостью мужчины, который твёрдо верил, что его собственная мужская сила объясняет каждый успех в его жизни.
Положение Кэтрин, однако, оставалось критически нерешённым. Она систематически отвергла шестерых потенциальных мужей, глубоко разочаровав исполнителей завещания и подведя календарь к самой пропасти.
Тогда, в начале декабря, она созвала Сару и Маркуса в гостиную. — Я нашла вполне приемлемого кандидата, — объявила она. — Мистер Лоуренс Кемпер. Вдовец, пятьдесят один год, владеет скромной плантацией в округе Уилкокс. У него умеренное состояние, весьма респектабельная репутация и никаких живых детей от первого брака.
— Мне нужно будет встретиться с этим человеком, — настоял старший Брекенридж, когда ему сообщили.
Лоуренс Кемпер прибыл в Белл-Ривер восьмого декабря. Это был ужасающе худой, нервный мужчина с редеющими седыми волосами и глубоким, влажным, постоянным кашлем, который жестоко сотрясал его узкую грудь. Он говорил очень мало, постоянно полагался на мнение Кэтрин и казался жалко благодарным за малейшую кроху её внимания.
— Он идеален, — сказала Кэтрин Маркусу позже тем же вечером, наблюдая, как карета Кемпера медленно движется по подъездной аллее. — Он медленно умирает от чахотки. Он отчаянно нуждается в спокойной компании, и он физически слишком слаб, чтобы когда-либо заявить свои права на власть надо мной или этой землёй. Исполнители завещания вслепую одобрят его, потому что его поверхностные данные соответствуют их драгоценным критериям. И он будет лежать в сосновом гробу меньше чем через год, оставив меня богатой, необременённой вдовой, совершенно свободной делать всё, что захочу.
— Вы собираетесь просто позволить человеку умереть от чахотки? — спросил Маркус, глядя на неё с ужасом.
— Я собираюсь позволить природе идти своим неотвратимым путём, — резко ответила Кэтрин. — Разве это убийство, Маркус? Выйти замуж за умирающего мужчину, прекрасно зная, что ему не хватит сил пережить зиму?
У Маркуса не было ответа, который не звучал бы как пустое моральное уклонение.
Свадьба Сары состоялась в морозный, до боли ясный декабрьский день. Сорок богатых гостей втиснулись в гостиную Белл-Ривер; воздух был густ от смеси запахов импортных парижских духов и тяжёлого древесного дыма, сочившегося из больших каминов. Преподобный Йейтс провёл церемонию со своей обычной тяжеловесной торжественностью. Томас Брекенридж стоял у алтаря с чрезвычайно довольным видом, излучая самодовольную уверенность мужчины, который верил, что только что законно присвоил себе огромную, незаработанную империю.
На Саре было потрясающее, сложно скроенное платье из шёлка цвета слоновой кости, которое Кэтрин кропотливо сшила собственноручно. На протяжении всей церемонии её лицо оставалось таким же безупречно пустым и непроницаемым, как у расписной фарфоровой куклы. Маркус наблюдал с тенистой периферии комнаты, формально присутствуя как дополнительный домашний персонал для этого экстравагантного события. Он смотрел, как Сара произносит свои священные обеты без единой дрожи или колебания. Он смотрел, как она принимает поцелуй Томаса с идеальной ледяной сдержанностью. Он смотрел, как она улыбается и грациозно принимает поздравления от собравшейся элиты, ни один из которых не имел ни малейшего представления о том, свидетелями какого ужасного спектакля они на самом деле являются.
Той ночью, задолго после того, как разъехались кареты, а Томас с энтузиазмом допился до тяжёлого, храпящего ступора в главной спальне, Сара молча прошла по коридору в запертый кабинет, где в темноте ждал Маркус.
— Сделано, — сказала она просто, прислоняясь к тяжёлой двери. — Первое условие выполнено.
— А Томас?
— Он будет делать именно то, что ему прикажут, — ответила Сара твёрдым голосом. — Во время нашего маленького разговора в брачную ночь я очень ясно объяснила ему реальность нашей договорённости. Он получает крайне комфортную жизнь, огромный ежегодный доход и внешнюю видимость незыблемой власти. Взамен он держится подальше от меня, не прикасается ко мне и не задаёт никаких вопросов о том, как работает эта плантация. Он согласился на это.
— Вот так просто?
— Он согласился, чтобы избежать публичного разоблачения как мошенника, который растратил тысячи своих бывших деловых партнёров в Новом Орлеане, — поправила Сара, вступая в свет лампы. — Я купила его абсолютное сотрудничество под угрозой полного краха, Маркус. Точно так же, как купила ваше. Я — дочь своего отца, помните?
Эта глубокая горечь в её голосе была чем-то новым, и Маркус почувствовал в ней глубокую опасность. Сара начинала ненавидеть себя за то чудовище, в которое активно превращалась. Это презрение к себе означало, что вскоре она может сделать что-то дикое и непредсказуемое, чтобы доказать миру, что она не такая, как полковник, — или, что ещё хуже, совершить нечто невыразимое просто для того, чтобы доказать, что ей уже всё равно.
Свадьбу Кэтрин быстро назначили на двадцатое января 1848 года. Исполнители завещания охотно одобрили Лоуренса Кемпера после самой поверхностной проверки. Его финансовая история подтвердилась, его земельные владения в округе Уилкокс были совершенно законными, а его отчаянное, кашляющее стремление жениться снова полностью ослепило их относительно реального состояния его здоровья.
Но в эти напряжённые, морозные недели между двумя свадьбами психологическая архитектура Белл-Ривер начала давать трещины. Порабощённая домашняя прислуга начала перешёптываться на кухнях о жестоких ссорах, вспыхивавших между близнецами, — повышенные голоса и разбитое стекло за тяжёлыми закрытыми дверями. Джонас Притчетт сердито докладывал, что обе женщины кажутся опасно нестабильными: они агрессивно отдавали важные указания по управлению плантацией, а через несколько часов полностью отменяли те же самые приказы.
Маркус точно знал, что разрывает их на части. Сокрушительное психологическое напряжение от поддержания их масштабного обмана в сочетании с растущим презрением Сары к себе и всё более безжалостным прагматизмом Кэтрин разрушало их прежде неразрывную связь.
Это давление наконец детонировало в ночь перед свадьбой Кэтрин.
Маркус сидел за столом в кабинете, скрупулёзно работая над своими тайными транскрипциями журналов селекции, когда внезапный пронзительный крик разорвал тишину второго этажа. Он бросил перо и кинулся вверх по лестнице, распахнув дверь спальни Сары. Он увидел близнецов, сцепившихся в жестокой драке. Кэтрин стояла у умывальника, и из её носа свободно текла кровь, тогда как Сара отступала к спинке кровати, а её бледное лицо было исчерчено глубокими сердитыми царапинами.
— Она хочет его убить! — крикнула Сара в ту же секунду, как Маркус ворвался в комнату, указывая дрожащим пальцем на сестру. — Не просто позволить чахотке забрать его, Маркус! Она действительно хочет его отравить!
— Он всё равно умирает! — крикнула в ответ Кэтрин, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. — Зачем ждать? Зачем рисковать, что он вдруг передумает насчёт условий брачного контракта, как только мы обменяемся кольцами? Мы подмешаем ему мышьяк в чай. Он умрёт через шесть месяцев. Я — богатая вдова, которая ждёт ребёнка, и мы наконец покончим со всем этим ужасом!
— Потому что это сделает нас настоящими, хладнокровными убийцами! — вскрикнула Сара, и слёзы чистой ярости покатились по её щекам.
— Мы уже убийцы, Сара! — проревела Кэтрин, и её голос эхом отразился от высокого потолка. — Или ты удобно забыла о том кофе, который ты так заботливо подала нашему дорогому отцу в ночь его смерти?
Вся комната погрузилась в удушливую, жуткую тишину.
Маркус застыл в дверях, глядя на двух женщин в их разорванных шёлковых ночных сорочках. Понимание затопило его вены тошнотворной, абсолютной ясностью.
— Вы убили своего отца, — сказал Маркус; эти слова были едва слышным шёпотом.
Сара медленно опустилась на край матраса, пряча исцарапанное лицо в дрожащих руках.
— Мышьяк, искусно смешанный с мелко толчёным стеклом и размешанный прямо в его вечернем кофе, — призналась Кэтрин; её голос был густ от тёмной, вызывающей гордости. — Небольшие, незаметные дозы, которые мы давали ему в течение трёх мучительных недель. Это медленно разрывало его внутренности и сделало коллапс похожим на обычную остановку сердца. Доктор Грейфилд ничего не заподозрил, потому что ему отчаянно хотелось верить в свой собственный аккуратный диагноз о переутомлении.