То, что принесло следующее утро, началось с телефонного звонка в шесть утра. Звонил Тарас — бывший побратим Дмитрия, который из-за собственного ранения не мог выполнять тяжелую работу, но с радостью взял на себя ночные дежурства на станции.
— Командир, у нас проблемы. Тебе лучше приехать, — его голос был напряженным и сухим.
Дмитрий был на месте через пятнадцать минут. Его встретило зрелище, от которого кровь мгновенно отхлынула от лица. Три больших панорамных окна новой зоны ожидания были разбиты вдребезги. Осколки стекла покрывали идеальный пол, поблескивая в свете уличных фонарей, как кристаллизованная злость. На свежевыкрашенной фасадной стене кривыми красными буквами из баллончика было выведено: «КОРПОРАТИВНЫЕ КРЫСЫ. ВОН ОТСЮДА». Два автомобиля, которые станция приобрела специально для подмены клиентам на время ремонта, стояли на пробитых колесах, беспомощно осев на асфальт.
Тарас стоял посреди этого хаоса, сжимая в руках фонарик. Его лицо было бледным от ярости и чувства вины, хотя объективно он ничего не мог сделать.
— Я делаю обход каждый час, Дима. Это случилось где-то между четырьмя и пятью. Заехали со стороны пустыря, сделали все за пару минут и исчезли.
— Это не твоя вина, брат, — Дмитрий достал телефон, хотя его пальцы уже начали мелко дрожать. — Полицию вызвал?
— Они уже в пути. Я хотел сначала набрать тебя.
Дмитрий стоял посреди битого стекла. Изо рта вырывались облачка пара в предрассветном холоде. Глубоко внутри него разворачивалось что-то очень темное, знакомое и крайне нежелательное. Это было то самое чувство беспомощности, которое накрывало его на фронте, когда он видел последствия вражеских обстрелов. То самое бессильное чувство ярости, когда ты не можешь защитить то, что тебе дорого. Его руки дрожали — не от холода, а от адреналина, который организм выбросил в кровь, готовясь к бою, которого не было.
Следственно-оперативная группа приехала быстро. Они приняли заявление, лениво поискали отпечатки пальцев, которых профессиональные вандалы, разумеется, не оставили. Пожилой следователь, потирая усталые глаза, был откровенен:
— Скажу как есть, ребята. Камер у вас по внешнему периметру еще нет. Свидетелей ноль. Чистая хулиганка, но без доказательств это типичный «висяк». Мы откроем производство, но я бы на вашем месте иллюзий не питал.
После того как полиция уехала, Дмитрий остался один в зоне ожидания, глядя на красную краску и битое стекло. Солнце медленно поднималось над трассой, и в его бледном осеннем свете разрушения выглядели еще более жалко.
Телефон завибрировал. На экране светилось имя Марты.
— Я уже еду, — сказала она вместо приветствия. — Ничего не убирайте, пока я все не увижу своими глазами.
Она прибыла через сорок минут. Марта осторожно переступала через битое стекло, впитывая картину разрушений глазами, которые, казалось, фиксировали каждую деталь, как сканер. Ее лицо оставалось каменным, но Дмитрий видел, как напряженно сжаты ее губы. Под этой спокойной маской бушевала настоящая буря.
— Это Холодный, — сказал Дмитрий. — Не могу доказать, но мы оба знаем, что это он.
— Нам не нужны доказательства, чтобы понимать очевидные вещи, — она достала свой смартфон и сделала несколько фотографий с разных ракурсов. — Это сделали не местные подростки-хулиганы. Это работа профессионалов. Они точно знали, куда бить, чтобы нанести максимальный ущерб имиджу и нервам.
— И что мы будем делать? Найти его и…
Дмитрий не договорил, но его тон был красноречивее слов.
— Мы установим лучшую систему безопасности, — жестко ответила Марта. — Камеры ночного видения военного образца. Датчики движения, которые будут выводить сигнал напрямую на твой и мой телефоны. Мы сделаем этот гараж более защищенным, чем отделение Нацбанка. И если эти крысы придут снова, у нас будет видео. А видео — это уже доказательство для суда.
Дмитрий хотел возразить. Часть его сознания, воспитанная Силами специальных операций, кричала о том, что на агрессию нужно отвечать агрессией. Нужно найти исполнителей. Заставить их говорить. Но он знал, что Марта права: любая эскалация — это игра по правилам Холодного. А они не собирались становиться такими, как он.
К десяти утра они уже заказали новые стеклопакеты и организовали подменные автомобили для клиентов за счет компании. К полудню команда специалистов уже монтировала под крышей камеры, которые могли разглядеть лицо человека в полной темноте. К вечеру Василий Григорьевич лично проинструктировал мастеров, как работать в условиях давления и не поддаваться на провокации.
На протяжении всего этого хаоса Дмитрий чувствовал, как его разрывает пополам. Одна его часть — профессиональный руководитель — хладнокровно решала логистические проблемы. Другая — натренированный воин — отчаянно хотела найти тех, кто это сделал, и осуществить свое, очень конкретное правосудие.
Тем вечером Марта задержалась на станции после того, как все сотрудники разошлись по домам. Она нашла Дмитрия в кабинете. Он сидел в полутьме, бездумно глядя в монитор, где транслировалось видео с новых камер наблюдения.
— Ты же понимаешь, что не можешь переписать прошлое, глядя в пустые экраны? — тихо спросила она.
Он вздрогнул, словно просыпаясь.
— Просто пытаюсь понять их алгоритм.
— Ты мыслишь так, будто мы в зоне боевых действий, Дмитрий.
Марта вошла в кабинет и опустилась в кресло напротив его стола.
— Это бизнес. Иногда очень грязный бизнес. Но если ты начнешь относиться к этому как к настоящей войне, ты начнешь принимать решения, которые могут уничтожить все, что мы построили.
Он знал, что она права. Но это знание не уменьшало ярости, кипевшей в его венах.
— Поговори со мной, — ее голос стал еще мягче. — Что с тобой сейчас происходит?
Дмитрий откинулся на спинку стула. Он заставил себя сформулировать то, что тщательно прятал даже от самого себя.
— Восемь лет я защищал людей. Это была моя работа. Моя идентичность. Потом я вернулся. Моя жена умерла, пока я был на ротации. Мой отец умер от инфаркта, пытаясь удержать это место на плаву. А теперь… теперь кто-то нападает на то, что мы отстроили, а я… — он резко замолчал и стиснул зубы. — Я снова не могу это защитить. Какого черта стоят все мои навыки и тренировки, если я не могу остановить каких-то отморозков с баллончиками краски?
Тишина в кабинете казалась тяжелой, как мокрый снег.
— Ты не провалил защиту, Дмитрий, — наконец сказала Марта. — Ты просто выбрал защищать нас иначе. Камерами, а не кулаками. Законом и доказательствами, а не слепой местью. И поверь мне, это гораздо сложнее, чем то, к чему ты привык. Для этого нужна настоящая храбрость.
— Что-то это не очень похоже на храбрость.
— Это потому, что ты привык измерять ее в других категориях. — Она наклонилась ближе, заставляя его встретиться с ней взглядом. — Храбрость — это не всегда бросаться в бой. Иногда это способность сдержаться. Иногда это умение доверять системе, даже если руки чешутся решить все самому. А иногда это способность быть отцом, который покажет своей дочери, что проблемы можно решать, не превращаясь в монстра.
Эти слова ударили его сильнее, чем любой физический удар. Он подумал о Боде. Чему бы он ее научил, если бы сейчас сорвался? Что насилие — это единственный выход? Или что существуют более сложные, но правильные пути, требующие терпения и веры?
— Ты права, — это признание далось ему нелегко. — Мне это страшно не нравится, но ты права.
— Тебе и не должно это нравиться. Тебе просто нужно это сделать.
Они посидели еще немного, пока за окном окончательно не опустилась глубокая осенняя ночь. В конце концов Марта поднялась и взяла свои костыли.
— Езжай домой, Дима. Езжай к Боде и покажи ей, что все под контролем. Именно такая защита ей сейчас нужна больше всего.
Позже, проезжая знакомыми улицами городка, Дмитрий чувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Дома он увидел, что Бодя, несмотря на поздний час, не спит и ждет его, свернувшись калачиком на диване.
— Плохие люди сделали больно нашему гаражу? — спросила она со взрослой серьезностью.
Смысла врать не было.
— Да, малышка. Кто-то разбил нам окна и разрисовал стены.
— Почему?
— Потому что иногда люди очень пугаются, когда рядом кто-то создает что-то хорошее, а они не имеют к этому отношения. Некоторые вместо того, чтобы радоваться, начинают злиться.
Бодя обдумала эту информацию.
— Ты найдешь их и заставишь прекратить?
— Я позволю полиции разобраться с этим, — сказал он, садясь рядом и обнимая ее. — Для этого существуют законы.
— Но ведь ты мог бы их найти, — это наблюдение было слишком проницательным для восьмилетнего ребенка.
— Мог бы. Но я больше не тот человек. Я твой папа. Я управляю СТО. И я верю, что когда ты делаешь правильные вещи, все в конце концов наладится. Даже если сейчас тяжело. Тетя Марта тоже так считает.
Бодя довольно кивнула и прижалась к его плечу.
— Тетя Марта говорила мне, что делать правильные вещи всегда труднее, чем делать простые. Но именно это и делает их важными.
Дмитрий почувствовал, как в груди разливается тепло.
— И когда это она успела тебе такое рассказать?
— Когда мы пили какао и она рассказывала мне про инженерию. Она говорила, что многие люди не верили в нее, потому что она отличалась от них. Но она все равно построила свою компанию. Потому что это было правильно. Тетя Марта очень умная.
— Это правда, малышка, — улыбнулся Дмитрий. — Она очень умная.
Он отнес сонную дочь в кровать, укрыл ее одеялом и еще долго стоял в дверях, глядя, как она спит. Она доверяла ему так абсолютно и безоговорочно, как могут доверять только дети, которые верят, что родители способны починить что угодно. И он понял, что Марта была права: именно это он должен был защищать больше всего.