Элеонора Викторовна сняла очки и устало потёрла переносицу. Кожа там была красной и натёртой.
— Ты работаешь здесь три недели, юноша. Я изучаю когнитивные способности приматов дольше, чем ты живёшь на свете. Знаешь, сколько смотрителей врывалось в этот кабинет с криками, что их любимая обезьянка — гений?
— Я не говорю, что она гений, — Максим наклонился ближе, опираясь кулаками на стол. — Я говорю, что она пытается с нами говорить. А мы просто затыкаем уши.
— Коммуникация требует осознанного намерения. Ты не можешь доказать намерение у макаки.
— Тогда докажите, что я ошибаюсь! — Максим выдержал её тяжёлый, академический взгляд. — Посмотрите на доказательства. На все доказательства. И скажите мне в глаза, что я просто вижу химеры в облаках.
В кабинете воцарилась тишина. Было слышно только, как гудит старый обогреватель в углу и как где-то снаружи доносится протяжный крик одного из подопечных.
Элеонора Викторовна медленно, словно против собственной воли, взяла в руки первый рисунок. Потом последний. Поднесла их ближе к глазам, сравнивая. Её пальцы замерли на финальном изображении. Синий овал. Коричневая линия. Зелёные углы.
Впервые за всё время её ледяной взгляд дрогнул. Что-то в её глазах сломалось.
— Где ты это взял? — её голос вдруг утратил всю свою властность.
— В старой кладовке возле склада. Кто-то документировал их, а потом просто бросил это дело.
Она положила рисунки обратно на стол. Её челюсть нервно сжалась.
— Принеси мне их все. Разложи в хронологическом порядке в моём кабинете. Сегодня вечером.
Максим коротко кивнул и развернулся к двери.
— Максим? — голос учёной остановил его на пороге. Он звучал тихо, почти испуганно. — Если ты прав… Если это действительно то, о чём ты думаешь… Это перечеркнёт всё, что мы знали о них.
Максим обернулся.
— А если я ошибаюсь?
Элеонора Викторовна не ответила. Она уже не смотрела на него. Её взгляд был прикован к синему овалу на бумаге.
Девять часов вечера. Кабинет Элеоноры Викторовны тонул в бледном, желтоватом свете люминесцентных ламп.
Сто двадцать семь листов бумаги покрывали пол от стены до стены. Максим разложил их идеальными рядами. Слева направо. От зимы к весне. От хаоса к смыслу.
Элеонора Викторовна сидела на полу в другом конце комнаты, поджав под себя ноги. Её неизменные очки были сдвинуты на седые волосы. Ни один из них не проронил ни слова уже больше часа. Они лишь осторожно передвигали листы, сверяли даты на обороте, стараясь не нарушить хрупкую хронологию. Кофе в их чашках давно остыл, покрывшись тонкой горькой плёнкой.
Максим медленно двигался взглядом в обратном направлении — от последнего рисунка к первому.
Самые новые изображения демонстрировали чёткие, выверенные формы. Ранние — распадались на беспорядочные пятна. Но когда они лежали вот так, развёрнутые во времени, становилось очевидным то, что невозможно было отрицать. Эволюция.
Синие пятна первых дней января неделя за неделей сгущались, пока в феврале не превратились в овал. В марте этот овал обрёл объём: появились намёки на тени, контуры, которые могли быть ушами, и штрихи, напоминавшие волосы. Коричневая линия прошла тот же путь: сначала бесформенное пятно, потом — вертикальная ось, которая со временем обросла угловатыми плечами, массивным туловищем и руками, свободно свисающими вдоль тела.
Больше всего Максима тревожили зелёные изгибы. Они появились на восьмой неделе и больше никогда не исчезали. Чёткие угловатые формы у самого основания синего овала. Всегда одни и те же пропорции, всегда на одном и том же месте.
Рука Элеоноры Викторовны, которая как раз тянулась к очередному листу, вдруг замерла в воздухе. Она тяжело откинулась назад. Её колени хрустнули в тишине кабинета.
— Она рисует человека, — прошептала профессор.
— Не просто человека, — голос Максима дрогнул от напряжения, скопившегося в горле. — Одного и того же человека. Каждый день. В течение четырёх месяцев.
Элеонора Викторовна тяжело поднялась, опираясь на край стола. Она подошла к своему старому монитору и открыла базу данных персонала «Смерековой гавани». Сетка фотографий текущих сотрудников заполнила экран. Максим встал у неё за спиной, внимательно вглядываясь в каждое лицо. Никто не подходил под эти странные, но чёткие пропорции.
— Кто ещё здесь работал? — тихо спросил он.
Курсор мыши замер над архивной папкой «Уволенные». Щелчок.
На весь экран развернулась фотография Богдана Петровича. Седина, тронувшая виски. Усталые, но удивительно добрые глаза за стёклами очков в тонкой металлической оправе. Лицо, иссечённое глубокими морщинами — следами ветров и тяжёлых лет труда. А под лицом — стандартная униформа их центра: тёплая флисовая кофта глубокого зелёного цвета с характерным высоким воротником, расходившимся двумя углами на шее.
Максим перевёл взгляд с экрана на финальный рисунок на полу. Потом снова на экран.
Пропорции. Слегка сгорбленные плечи человека, привыкшего носить тяжёлые вёдра с кормом. И этот характерный, едва заметный наклон головы влево.
— Боже мой… — выдохнула Элеонора Викторовна. Это прозвучало почти как молитва.
Никто из них не шевельнулся. Где-то в глубине коридоров хлопнула дверь, но они этого почти не заметили.