Профессор медленно опустилась в своё кресло. Её ладони легли на стол — плоско, сильно, словно она пыталась удержаться на ногах во время землетрясения, разрушавшего всю её картину мира. Прошла целая минута тяжёлого, вязкого молчания.
— Я сама сказала персоналу, что это просто поведение для самоуспокоения, — её голос стал хриплым, неузнаваемым. — Я документировала это. Я подшивала это в архив. И я… я ни разу не посмотрела. По-настоящему не посмотрела.
Максим отошёл к окну.
— Никто из нас не смотрел.
— Ты посмотрел, — она развернула кресло к нему. — Три недели здесь — и ты увидел. А я… тридцать пять лет в науке, и я ослепла.
Максим ничего не ответил. Он слишком хорошо знал вес такого прозрения. Он носил свой собственный груз вины с тех пор, как уехал из Индонезии, оставив за спиной клетки, которые не смог открыть.
Взгляд Элеоноры Викторовны скользнул по стене, увешанной дипломами в рамках.
— Я писала монографии. «Пределы символической репрезентации у приматов». «Когнитивные барьеры». Я стояла на кафедрах перед сотнями людей и доказывала, что то, что ты мне сейчас показываешь, биологически невозможно.
— Возможно, она не делает невозможного, — Максим тщательно подбирал слова. — Возможно, она просто помнит. И это единственный способ, которым она может об этом кричать.
— Ты правда в это веришь?
— Я верю своим глазам. Я вижу, что она переносит одно и то же лицо на бумагу четыре месяца. И я вижу, что никто даже не попытался спросить её «почему». Мы должны ей хотя бы попытку выяснить правду.
Тишина снова заполнила кабинет. За окном густой карпатский туман прижимался к стеклу, словно мокрая вата.
— Богдан ушёл, даже не попрощавшись, — тихо сказала Элеонора. — Просто оставил клочок бумаги на столе в подсобке. Половина центра считает его трусом.
— А вы?
— А я думаю, что когда прямо перед Рождеством у его жены случился тяжёлый инсульт, его мир просто разлетелся на куски. Я думаю, что в такие моменты люди делают то, что должны, чтобы выжить.
— Кто-то должен ему сказать.
— Он не берёт трубку. Я звонила трижды в январе, дважды в феврале. Абонент вне зоны.
— Тогда кто-то должен поехать к нему, — Максим посмотрел ей прямо в глаза. — Я найду его. Если вы прикроете мою смену.
Она долго изучала его взгляд, ища сомнения. Не нашла и коротко кивнула.
Максим нашёл Оксану в ветеринарном блоке. Она как раз проводила инвентаризацию медикаментов.
— Мне нужен адрес Богдана Петровича, — сказал он прямо с порога.
Её ручка замерла над журналом.
— Зачем?
— Потому что Ася рисует его лицо каждый день. И он должен об этом знать.
Оксана тяжело вздохнула и отложила планшет.
— Он не захочет тебя видеть.
— Возможно. Но мне нужен адрес.
Она вытащила из ящика старый блокнот.
— Село Старый Дол. Высокогорье, километров сто отсюда. Это часа три-четыре езды по крутым перевалам. — Она вырвала листок, быстро написала координаты и протянула Максиму. Её голос вдруг дрогнул. — Он ночевал здесь каждую ночь первые два года её жизни. Спал на старой раскладушке у вольера. Кормил из пипетки каждые два часа, когда она была совсем крошечной… Это животное считает его своим отцом.
Максим спрятал бумажку в карман куртки.
— Почему вы все молчали об этом?
Оксана наконец подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Потому что нам всем так легче. Легче забыть, чем признать, что мы её предали.
Перед отъездом Максим собрал все ключевые рисунки в плотную картонную папку. Он вышел на улицу и направился к вольеру Аси.
Территория центра погрузилась в ночной сон. Макаки сбились в кучу, согревая друг друга, оттуда доносилось только тихое сонное сопение.
Ася не спала. Она сидела в своём углу. Карандаша не было — в темноте она не могла рисовать. Но зайчиха, как всегда, была прижата к груди.
Максим опустился на колени у холодной сетки.
— Я не знаю, выйдет ли из этого что-нибудь, — сказал он шёпотом в темноту. — Но я попробую. Обещаю.
Она не подняла головы. Только крепче сжала игрушку.
Максим пошёл к своему старому внедорожнику. Туман стал таким густым, что свет фар едва пробивал перед собой несколько метров белой стены. Двигатель натужно взревел, разрывая горную тишину. Впереди были три часа тяжёлой дороги по серпантинам. Три часа, чтобы найти человека, который сделал всё, чтобы его никогда не нашли.