Максим вернулся в «Смерековую гавань», когда горы уже полностью поглотила ночь. Высокие чёрные силуэты деревьев врезались в фиолетовое небо, а воздух стал по-зимнему ледяным. Элеонора Викторовна ждала его на пороге административного корпуса, крепко скрестив руки на груди. Её лицо в тусклом свете фонаря казалось ещё суровее, чем обычно.
Максим тяжело выбрался из машины. Ноги гудели после долгой горной дороги.
— Он приедет, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — Может быть, завтра. Может быть, послезавтра.
Плечи профессора опустились на какой-то сантиметр. Она глубоко, с облегчением выдохнула.
— А его жена?
— Домашний хоспис. Она сама сказала ему ехать.
Элеонора Викторовна медленно кивнула, переваривая услышанное.
— Я не думала, что он согласится. Я представлю наши выводы на общем собрании завтра в два, — её голос снова обрёл стальные, академические нотки. — Независимо от того, приедет Богдан или нет, люди должны увидеть, насколько мы были слепы.
— Директору Николаю Ивановичу это не понравится, — заметил Максим.
— Директору не обязательно, чтобы это нравилось, — отрезала она. — Ему придётся посмотреть правде в глаза.
Максим оставил её и пошёл к вольерам. Его шаги гулко хрустели по гравию. В вольере Аси было тихо. Стая сбилась в кучу в спальном отсеке, согреваясь во сне. Но Ася не спала. Она сидела в своём углу. Карандаша не было — темнота не позволяла рисовать, но её взгляд был прикован к двери. К той самой металлической двери, через которую Богдан Петрович каждое утро заходил к ней.
Максим присел у холодной сетки.
— Он уже в пути, — тихо сказал он ей. — Я не знаю когда точно, но он едет.
Она не посмотрела на него. Её глаза не отрывались от двери. Максим ещё долго стоял там, наблюдая за её ожиданием, пока ночной холод окончательно не прогнал его в комнату.
Совещание персонала началось на следующий день. Конференц-зал дышал бюрократической скукой: дешёвые стулья, старые жалюзи на окнах, монотонное гудение ламп. Николай Иванович, директор центра, сидел во главе стола с чашкой горячего чая. Грузный, усталый человек, для которого правильные отчёты всегда значили больше, чем животные.
Элеонора Викторовна стояла у пробковой доски, на которой были закреплены двенадцать рисунков Аси. От хаоса первого дня до чёткого портрета сто двадцать седьмого.
— То, что вы видите перед собой, не является случайными каракулями, — уверенно чеканила слова профессор. — Это итеративное совершенствование. Зелёный воротник совпадает с униформой. Пропорции тела. Хронология совпадает с его исчезновением. Она рисовала Богдана Петровича.
В комнате воцарилась вязкая тишина. Кто-то из смотрителей нервно кашлянул. Оксана сидела у двери, стиснув зубы.
Николай Иванович отодвинул от себя чашку. Его кресло жалобно скрипнуло.
— Допустим, что ваша интерпретация верна, Элеонора Викторовна. И что с того? Каков наш протокол действий? Мы не можем заставить человека, который уволился по собственному желанию, приезжать сюда.
— Наш план действий — признать свой провал, — жёстко ответила она. — Четыре месяца животное пыталось до нас докричаться, а мы списывали это на «поведение при стрессе». Мы подшили эти рисунки в папку и забыли.
— Мы действовали по инструкции! — голос директора приобрёл металлический оттенок. — Мы не нарушили ни одного правила. А то, что вы сейчас делаете, — чистая антропоморфизация. Вы наделяете животное человеческими чертами.
— Три недели назад я бы с вами согласилась, — Элеонора Викторовна не отвела взгляда. — Но я посмотрела на доказательства. И я признаю, что ошибалась.
Николай Иванович тяжело поднялся, собирая свои бумаги.
— Я приму ваш доклад к сведению. Спасибо.
Он вышел, сухо хлопнув дверью. Совещание рассыпалось. Персонал расходился, тихо перешёптываясь.
Прошло два дня.
Максим стоял у технического крана, наполняя водой пластиковые вёдра, когда рация на его поясе вдруг зашипела.
— Максим, это Оксана. Подойди на главную проходную. Тут мужчина… Говорит, что он Богдан Петрович.
Максим замер. Вода из переполненного ведра лилась ему прямо на ботинки.
— Понял. Иду.
Он бросил шланг и быстрым шагом направился к воротам. Богдан Петрович стоял у входа, ссутулившись, в мятой рубашке и старой куртке. Его лицо стало ещё более осунувшимся, а под глазами залегли чёрные, как уголь, тени. Небритый, измученный до предела.
Максим открыл калитку и протянул руку. Рукопожатие старика было слабым, едва ощутимым.
— Как она? — голос Богдана напоминал шелест сухих листьев.
— Всё так же. Сидит в углу. Рисует.
Богдан кивнул. Его взгляд скользнул по территории центра, по высоким елям, остановился на крышах знакомых вольеров.
— А Мария? — тихо спросил Максим.
Богдан моргнул, возвращаясь к реальности.
— Она умерла четыре дня назад. Тихо. Во сне. — Его голос едва заметно дрогнул, но он справился с ним. — Я остался, чтобы всё организовать. Похороны. А потом сразу сел за руль.
— Примите мои соболезнования.
— Она велела мне ехать сюда. Без слов, потому что уже не могла говорить, но она настаивала. Это было последнее, что она мне передала…
Они шли по гравийной дорожке. Сотрудники центра выглядывали из окон. Слухи разлетаются быстро. Максим физически ощущал их напряжённые взгляды у себя на спине.
Чем ближе они подходили к секции приматов, тем тяжелее становилось дыхание Богдана Петровича. Шаги делались короче, неувереннее.
— А если она меня не узнает? — едва слышно выдохнул старик. — Что, если я сам себе всё это выдумал?
— Тогда мы просто узнаем правду, — ответил Максим. — Пойдёмте. Вы уже здесь.
Они подошли к вольеру. Стая из семнадцати макак жила своей обычной, шумной жизнью: кто-то дрался за ветку, кто-то вычёсывал шерсть соседу, кто-то громко кричал на молодняк.
И только одна макака сидела в самом дальнем углу. Со старой плюшевой зайчихой, крепко прижатой к груди. С синим карандашом в руке. Она рисовала.
Богдан Петрович схватился дрожащими пальцами за холодную сетку. Его костяшки мгновенно побелели от напряжения.
— Как она выросла… — прошептал он, не отрывая от неё взгляда. Капли пота выступили у него на лбу, несмотря на холодное утро. — Она была такой крошечной, когда я…
Он не смог закончить фразу. Спазм перехватил горло.
Максим достал связку ключей и вставил самый большой в замок.
— Зайдёте, когда будете готовы.
Богдан стоял, тяжело дыша. Сорок лет брака закончились смертью самого близкого человека. Четыре месяца грызущей, невыносимой вины сводили его с ума. А теперь настал момент посмотреть в глаза своему сильнейшему страху. Он коротко кивнул.
Максим повернул ключ и открыл тяжёлую металлическую дверь.
Богдан сделал шаг внутрь. Стая мгновенно отреагировала на чужака. Несколько макак приблизились, принюхиваясь к его одежде. Молодой самец впереди издал предупреждающий звук. Старая самка начала обходить его по кругу, оценивая.
Но Богдан их не замечал. Его глаза были прикованы только к одному углу.
Ася даже не подняла головы. Её карандаш продолжал методично двигаться по бумаге. Синий штрих. Медленный. Целенаправленный.
Богдан сделал шаг к ней. Древесная стружка громко хрустнула под его ботинком. Он остановился в полутора метрах от животного и медленно, словно ему было не шестьдесят, а все девяносто лет, опустился на колени прямо в грязь.
— Привет… малышка, — его голос ломался на каждом звуке. — Это я.
Ася не отреагировала. Она закончила синий штрих, отложила карандаш и потянулась за коричневым. Она по-прежнему не смотрела на него.