С тех пор Лиля находила свой голос только после полуночи. Она убегала к вольерам за полицейским участком, садилась на холодный асфальт, обхватив колени руками, и шептала в темноту: «Мне до сих пор больно… Я тоже по ней скучаю. Если бы только она могла вернуться». Макс всегда подползал ближе, прижимаясь влажным носом к ее ладони. Только в эти моменты девочка чувствовала себя почти целой.
Но сегодня, на этом аукционе, все было неправильно. Пристегнутый к металлической клетке, Макс казался меньше. Воздух был слишком душным, люди — слишком шумными. Аукционист нервно откашлялся, пытаясь вернуть контроль над толпой.
— Следующая ставка. Кто даст шестьдесят тысяч гривен?
Вадим Гурский лениво поднял руку.
— Шестьдесят, — произнес он скучающим тоном, словно покупал кофе в автомате.
Люди заволновались. Все знали Гурского, его золотые часы, идеальные зубы и рукопожатие, которому никто в городе не доверял. Фермер Бурлака даже не посмотрел в сторону бизнесмена. Он смотрел на Макса, а потом перевел взгляд на Лилю.
— Семьдесят пять тысяч! — прорычал фермер, словно эти слова обжигали ему горло.
Лиля сжалась между Русланой и Назаром. Тетя мягко убрала прядь волос с лица племянницы, шепча: «Это несправедливо, детка. Он должен быть твоим». Вдруг в памяти девочки вспыхнул короткий, яркий кадр. Солнечный день во дворе, мама бросает мячик, а Макс ловит его в воздухе. Тогда Анна опустилась на колени рядом с дочерью, обняла ее и серьезно сказала: «Пообещай мне кое-что, Лиля. Если со мной что-то случится… позаботься о Максе. Он — наша семья».
Девочка и представить не могла, что ей придется выполнять это обещание так скоро.
Вернувшись в реальность шумного павильона, Лиля с ужасом слышала, как цифры продолжают неумолимо расти. Вадим Гурский откинулся на спинку своего стула, излучая абсолютную, ядовитую уверенность. На его губах играла надменная полуулыбка человека, который привык покупать в этом городе все — от земли до совести.
— Девяносто тысяч, — лениво протянул он, даже не глядя на аукциониста.
Зал недовольно загудел. Все понимали, что это огромные деньги даже для такого влиятельного бизнесмена. Но Григорий Бурлака не собирался отступать.
— Сто двадцать тысяч! — его челюсть окаменела, а на виске забилась толстая синяя жилка.
Молодой сержант полиции приблизился к аукционисту и что-то встревоженно зашептал ему на ухо, косясь на Гурского. Однако ведущий лишь нервно кивнул, вытирая пот со лба, и снова поднял ставки. Было совершенно ясно, что эта битва ведется вовсе не за старого служебного пса. В воздухе висело нечто куда более тяжелое. Что-то запутанное в грязных тайнах, старых долгах и нераскрытых преступлениях, о которых в городе говорили только шепотом.
Все это время Лиля не сводила глаз с Макса. Собака даже не реагировала на выкрики участников аукциона и стук молотка. Его внимание было полностью приковано к девочке. Его мышцы напряглись, как пружина, уши ловили каждый ее вдох. Он каждую секунду ждал знакомой команды. Лиля так сильно хотела выкрикнуть его имя, разорвать собственное многомесячное молчание, но липкий страх крепко держал ее за горло.
Когда выкрики с ценами на миг стихли, из глубин детской памяти всплыло еще одно болезненное воспоминание. Это была ночь перед последней сменой ее мамы. Тогда Анна долго сидела на кухне за столом, заваленным какими-то папками со штампами, и лихорадочно говорила с кем-то по телефону. Ее голос был низким и напряженным. Мама тогда гладила Макса по голове и раз за разом повторяла в трубку что-то о химическом заводе и поддельных отчетах.
А перед самым выходом из дома Анна опустилась на пол в коридоре, крепко обняла собаку и что-то едва слышно прошептала ему на ухо. Пес тогда прижал голову к ее груди и закрыл глаза, словно понимая, что их мир вот-вот перевернется вверх дном.
Сейчас, стоя посреди праздничного павильона, Лиля чувствовала: Макс снова ждет. Ждет той единственной команды, которую могла дать только она, если бы только сумела отыскать свой голос.
— Сто пятьдесят тысяч! — резко бросил Гурский, возвращая девочку в реальность.
Торги приобрели какую-то странную, почти маниакальную энергию. Для Вадима Гурского этот аукцион был просто еще одним бизнес-проектом, но в его кругах бизнес всегда был делом личным. По другую сторону прохода Григорий Бурлака подался вперед, до побеления стискивая кулаки. От его тяжелой, поношенной куртки пахло дымом и влажной землей.
Местные прекрасно помнили Бурлаку. Он был суровым, трудолюбивым фермером, который два года назад потерял единственного ребенка. Его дочь, молодая эколог Марина, тогда осмелилась выступить против химического гиганта «БиоТех-Столица». Она собрала доказательства чудовищного загрязнения местных грунтовых вод, а потом просто бесследно исчезла на безлюдной трассе под Киевом. Дело быстро переквалифицировали в обычный несчастный случай и замяли, а Григорий с тех пор стал затворником. Сегодня он впервые за много месяцев приехал в город не ради закупки кормов.
Лиля смотрела на этих двух мужчин из-под опущенных ресниц. Она физически ощущала в воздухе статическое электричество опасности. Хотя девочка и молчала почти год, она научилась идеально читать чужие глаза. Она видела ледяной расчет во взгляде Гурского и жгучую боль пополам с чистой яростью в глазах фермера Бурлаки.
Тетя Руслана тоже это чувствовала — ее рука превратилась в каменный узел на плече племянницы. Отчим Назар, стоявший чуть позади, неловко спрятал руки в карманы, словно хотел стать невидимым. Его пугал этот мир больших денег и открытой конфронтации, и он явно не знал, как защитить свою семью.
Между ставками Лиля вдруг вспомнила обрывки взрослых разговоров, которые слышала дома. Вспоминались слова «отходы», «доказательства», «свидетели». Руслана всегда пыталась сменить тему, когда девочка заходила на кухню, но Лиле было достаточно, чтобы понять — взрослые смертельно напуганы.
— Кто даст двести тысяч? — голос аукциониста сорвался, потеряв прежнюю профессиональную теплоту. В нем зазвенели нотки откровенного страха.
Гурский даже не моргнул:
— Двести.
Бурлака стиснул челюсти. На мгновение показалось, что он борется с чем-то внутри себя, лихорадочно подсчитывая собственные возможности. Он достал свой старый потертый бумажник, посмотрел на него, а потом поднял глаза к потолку, словно ища помощи у высших сил.
— Двести пятьдесят тысяч! — хрипло, но мощно выкрикнул фермер.
Зал просто ахнул. Даже другие потенциальные покупатели отшатнулись от сцены, понимая, что эта игра вышла далеко за пределы их понимания. Все взгляды были прикованы к двум мужчинам. А где-то между ними стояли маленькая немая девочка и старый служебный пес.