Вдруг толпа расступилась, и вперед вышла женщина. Ее лицо было бледным, а голос дрожал от справедливого возмущения.
— Хватит, Вадим! Он не твоя вещь, чтобы его забирать!
Это была госпожа Оксана, школьная библиотекарь, которая хорошо знала маму Лили. Гурский бросил на женщину такой ледяной, предупреждающий взгляд, что она невольно сделала шаг назад, спрятавшись за спинами мужчин. Но это вмешательство дало Бурлаке драгоценные секунды.
Гурский достал свой дорогой смартфон, прочитал какое-то сообщение, а потом едва заметно кивнул широкоплечему охраннику в темных очках, стоявшему у выхода. Лиля почувствовала, как холод поднимается по ее спине. Ей стало ясно: Гурскому Макс был нужен не из любви к животным. Собака была живым доказательством, инструментом, связывавшим тайну маминой смерти с исчезновением дочери фермера.
Бурлака выпрямил спину. Его голос теперь звучал тихо, но в нем чувствовалась невероятная, отчаянная решимость:
— Двести восемьдесят тысяч. Это все, что у меня есть. До последней гривны.
Глаза Гурского сузились. Несколько секунд он взвешивал варианты, его челюсть нервно дергалась. Впервые за все утро его самоуверенность дала трещину. Он перевел взгляд на начальника полиции, потом на своего охранника и на миг — на Макса. Зал затаил дыхание. Казалось, напряжение можно было резать ножом.
Лиля стояла совершенно неподвижно. Ее дыхание было поверхностным, а взгляд крепко сцепился с глазами пса. В этот момент девочка поняла самое главное: оба мужчины хотели Макса, но по совершенно разным причинам. Гурский жаждал контроля и тишины. Бурлака жаждал правды. А посередине был Макс — просто верный пес, который мог стать ключом к правосудию.
Аукционист дрожащей рукой поднял свой деревянный молоток над трибуной.
— Двести восемьдесят тысяч. Будут ли еще ставки?
Он посмотрел на Гурского, на Бурлаку, а потом на маленькую девочку. И в этот момент Вадим Гурский поднял руку в последний раз.
— Триста тысяч, — выплюнул он, и эти слова прозвучали в тишине как выстрел.
Толпа в ужасе выдохнула. Кто-то на задних рядах нервно и неуместно засмеялся. Плечи Григория Бурлаки резко опустились, словно из него мгновенно выкачали всю жизнь и всю жажду борьбы. Он проиграл.
Руслана крепко прижала Лилю к себе, пряча ее лицо в своем пальто. Но Лиля почти не чувствовала этих объятий. Ее тело стало холодным и отстраненным, словно она наблюдала за этой катастрофой с конца длинного, темного тоннеля.
— Триста тысяч… Раз… — эхом пронеслось под сводами павильона.
Деревянный молоток аукциониста завис в воздухе, готовясь опуститься во второй раз, когда Лиля вдруг вырвалась из объятий тети Русланы. Она сделала шаг вперед. Ее старенькие кроссовки глухо шаркали по деревянному полу павильона, а стеклянная банка с монетами мелко дрожала в детских руках. Девочка чувствовала, как сердце колотится в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Она подошла к самому краю сцены, и как раз в тот момент, когда растерянный ведущий хотел попросить ее отойти, она заговорила.
— Пожалуйста… — это слово прозвучало едва громче шепота, но в абсолютной тишине оно разлетелось, как гром.
Сотни голов мгновенно повернулись к ней.
— Я хочу сделать ставку. Пожалуйста, позвольте мне попробовать, — сказала она. Ее голос, которым она не пользовалась почти год, сорвался и задрожал, а щеки вспыхнули от волнения.
Она протянула руки вперед. Стеклянная копилка поймала луч осеннего солнца и блеснула, словно что-то магическое, что-то по-настоящему сакральное. Лицо пожилого аукциониста снова смягчилось, глубокие морщины у глаз стали еще заметнее. Он медленно опустился на колени, чтобы быть с девочкой на одном уровне.
— Как тебя зовут, дитя? — его тон был настолько ласковым и человечным, что Лиля едва не расплакалась прямо там.
— Лиля Ковальчук, — ответила она. Ее голос дрожал, но не сломался.
Аукционист тяжело вздохнул:
— И… какова же твоя окончательная ставка, Лиля?
Девочка расправила плечи:
— Тысяча четыреста пятьдесят гривен… и шестнадцать копеек.
Наступил миг абсолютной, вакуумной тишины. Даже циничный Вадим Гурский выглядел сбитым с толку. Фермер Бурлака моргал, словно впервые увидел этого ребенка. Казалось, весь павильон подался вперед, затаив дыхание.
Аукционист сглотнул тугой ком в горле, его глаза вдруг заблестели от непрошеных слез.
— Прости меня, дитя… Я бы очень хотел, но… — он беспомощно посмотрел на полицейских, ища поддержки.
Один из них, молодой сержант, неловко переступил с ноги на ногу и тихо пробормотал: «Правила есть правила». Другой едва слышно вздохнул: «Она же просто ребенок…».
Руслана бросилась вперед, мягко, но настойчиво оттаскивая племянницу от сцены.
— Ты сделала все, что могла, солнышко, — прошептала она в заплаканные волосы девочки. Руки Лили бессильно опустились, но она не плакала. Она чувствовала себя совершенно пустой. Выжженной изнутри.
Но Макс… Макс еще не закончил.
Старый служебный пес, который до этого момента наблюдал за всем с идеальной выдержкой, вдруг напрягся. Из его широкой груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание. Глубокое, ровное, безапелляционное. А потом, без всякого предупреждения, Макс рванул вперед.
Поводок натянулся до предела, тяжелая металлическая клетка с грохотом ударилась о фанерную стенку сцены. От неожиданности один из полицейских инстинктивно отшатнулся, выпустив из рук защелку. И этой доли секунды Максу хватило. Карабин щелкнул, и пес вырвался на свободу.
Волна шока прокатилась по толпе. Макс спрыгнул со сцены, его тяжелые лапы глухо ударились о деревянный пол. Люди расступались перед ним, словно вода перед кораблем. Охранник Гурского дернулся, потянувшись под пиджак, но громоподобный крик фермера Бурлаки: «Не смей его трогать!» — заставил того замереть.