Мы встретились на следующий день в полутёмном коридоре родительского дома. Это были самые странные, самые искусственные объятия в моей жизни — механические, холодные прикосновения, будто столкнулись два пластиковых манекена, вынужденных играть роль скорбящих родственников перед соседями. После этого короткого контакта мы мгновенно переключились на решение бесконечных организационных вопросов: заказ панихиды, согласование деталей с церковью и транспортом. Но мы обе физически ощущали приближение настоящего эмоционального шторма. Дня похорон. Дня, когда годы молчаливой, холодной войны неизбежно столкнутся со свежим горем и тяжестью последней маминой воли.
Утро прощания накрыло Черновцы тяжёлыми, свинцовыми тучами. Город словно разделял нашу боль, готовясь пролиться беспощадным дождём. Я стояла перед старинным зеркалом в своей детской комнате, механически застёгивая пуговицы на чёрном платье, и с ужасом представляла предстоящие часы. Данил бесшумно подошёл сзади. В своём угольно-чёрном костюме он выглядел как монолитная, нерушимая скала. Он положил свои тёплые, сильные мужские ладони мне на плечи, встретившись со мной взглядом в отражении.
— Я буду рядом. Каждую секунду, на расстоянии одного твоего вдоха, — сказал он уверенно. — Что бы сегодня ни произошло.
Спустившись на кухню, я увидела отца. Он сидел, ссутулившись над кружкой давно остывшего чая, и смотрел в одну точку на стене. Эта последняя неделя буквально выпила из него остатки жизни.
— Папа, нам пора выезжать, — тихо позвала я, помогая ему подняться с кресла.
Он медленно, очень тяжело кивнул.
— Ваша мама когда-то давно сказала мне, что похоронные ритуалы придумали не для тех, кто ушёл, а для тех, кто остался. Только сегодня я почувствовал всю жуткую правдивость этих слов.
Зал прощаний в центре города уже был заполнен тихим, скорбным гулом. Приехали многочисленные родственники, мамины коллеги, давние друзья семьи и соседи, которые знали нас с Викой ещё с пелёнок. Я стояла рядом с отцом, на полном автопилоте принимая соболезнования и выслушивая тёплые слова о том, каким светлым и добрым человеком была Надежда Михайловна.
А потом атмосфера в зале неуловимо, но кардинально изменилась. Воздух словно наэлектризовался, как перед грозой. На пороге появились Вика и Артур.
Сестра была одета в эксклюзивное дизайнерское пальто, которое выглядело скорее как вызов, чем как траурная одежда. В мочках ушей сверкали безупречные бриллианты, но сильнее всего резало глаз то, как искусственно и неестественно она держала руки перед собой, гарантируя, что огромный камень на её безымянном пальце увидит каждый присутствующий в зале. Артур выглядел откровенно раздражённым. В своём идеально скроенном брендовом костюме он держался максимально отстранённо, механически положив руку на талию жены. Он исполнял неприятную, скучную обязанность, и это бесстыдно читалось в каждом его жесте и взгляде.
Тело моего отца мгновенно окаменело от напряжения.
— Дыши, папа, умоляю тебя, думай о своём сердце, — зашептала я, крепко поддерживая его под локоть.
Они медленно приблизились к нам. Вика попыталась обнять отца, но он лишь сухо, номинально похлопал её по плечу и отстранился. Когда же Артур протянул руку для фальшивого приветствия, Олег Степанович просто отвернулся, полностью проигнорировав его жест.
— Марта, — обратилась ко мне сестра. Её лицо напоминало идеальную, непроницаемую маску с обложки глянцевого журнала. — Давно не виделись.
— Да, — ответила я, не добавив больше ни слова.
Артур неловко кашлянул, пряча руку в карман.
— Прими мои самые искренние соболезнования.
В этот момент Данил отошёл на пару шагов, чтобы уточнить технические детали с распорядителем церемонии. Вика, словно хищник, который годами ждал момента слабости, тут же этим воспользовалась.
— Нам нужно поговорить, — бросила она мне вполголоса и, даже не дожидаясь моего согласия или реакции, решительно направилась в маленькую, изолированную комнату отдыха сбоку от главного зала.
Вопреки всякому здравому смыслу, я молча пошла следом за ней. Меньше всего на свете в день похорон собственной матери мне хотелось устраивать дешёвые публичные разборки на глазах у половины Черновцов.
В маленькой, тускло освещённой комнате отдыха стояла вязкая, почти удушливая тишина. Её нарушало лишь монотонное, нервное тиканье старых настенных часов. Вика резко развернулась ко мне. Только сейчас, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, я смогла разглядеть то, что мастерски, но безуспешно скрывал толстый слой дорогого тонального крема. Вокруг её глаз залегла мелкая, преждевременная сетка морщин, а на лице застыла какая-то общая, глубокая, хроническая усталость.
— Ты выглядишь совсем измождённой и серой, — начала она с едва уловимой ноткой высокомерия, будто мы случайно пересеклись на светском рауте, а не в нескольких метрах от гроба нашей матери.
— Горе всегда отнимает последние силы, Вика. Это вполне естественно для людей, которые умеют чувствовать, — ровно и без всяких эмоций ответила я.
Она демонстративно покрутила своё массивное кольцо, ловя тусклый свет лампы так, чтобы бриллиант пустил блик.
— Мы с Артуром только что завершили финальную отделку нашего дома. В «Сосновом Береге», может, слышала о таком посёлке? Семьсот квадратных метров, собственный выход к воде, круглосуточная вооружённая охрана.