Папа как раз накануне ушёл на ужин к своему старшему брату. Они хотели выпить по рюмке, помянуть маму и просто немного отвлечься от гнетущей, мёртвой тишины, которая теперь царила в нашем доме. Так что мы остались в старом доме совершенно одни. Я медленно открыла тяжёлую дубовую входную дверь, не имея ни малейшего представления, чего ждать от этого внезапного визита.
— Привет, — произнесла Вика едва слышно, опустив покрасневшие глаза на старый плетёный коврик под своими дорогими итальянскими сапогами. — Можно я зайду? На улице очень холодно.
Я молча отступила в сторону, пропуская её внутрь. Мы прошли на просторную, тускло освещённую кухню. Я на полном автопилоте включила газовую плиту и поставила греться чайник, а сестра, не снимая пальто, тяжело опустилась на деревянный стул у окна. Без Артура рядом, без того напускного, токсичного пафоса и свиты, она выглядела совсем иначе: сгорбленной, измученной и какой-то надломленной. Будто с неё жестоко содрали её блестящий защитный панцирь, оставив одну лишь голую, беззащитную кожу.
— Где сейчас твой муж? — нарушила я густую тишину, ставя перед ней керамическую кружку с горячим травяным чаем, который так любила заваривать мама.
— В своём гостиничном номере. Он понятия не имеет, что я пришла сюда, к тебе. — Вика обхватила чашку побледневшими пальцами с идеальным салонным маникюром, но даже не попыталась сделать хоть глоток. — Я сказала ему, что мне остро нужно побыть одной после… ну, после всего этого ужаса на кладбище. Он поверил. Или ему просто было всё равно.
Тишина, снова повисшая между нами, казалась материальной, её можно было резать ножом. В этой тишине словно гудели тысячи слов, которые мы так и не решились произнести вслух за все эти семь лет.
— Марта, я пришла сюда извиниться за то, что наговорила тебе сегодня утром в зале прощаний, — наконец выдавила она из себя, тяжело и мучительно подбирая каждое слово. — Это было подло, низко, жестоко и совершенно не ко времени. Я не знаю, что на меня нашло.
Я медленно кивнула, садясь напротив неё. Я принимала её слова, но не собиралась мгновенно растрогаться и бросаться ей на шею с индульгенцией.
— Отец вчера вечером показывал мне мамин дневник, — продолжила она, глядя в свою чашку. — Я знаю, что её последним, самым заветным желанием был наш мир.
— Я только что перечитывала его в её спальне, — ответила я, пристально вглядываясь в черты лица сестры. — Но, Вика, ты должна понимать одну вещь. Настоящий мир требует чего-то гораздо большего, чем просто умение сидеть за одним столом и не сыпать проклятиями на людях. Он требует кристальной, абсолютной честности. А мы с тобой увязли во лжи.
Сестра резко подняла на меня глаза, и я увидела, как в них снова стоят густые, непрошеные слёзы.
— Ты хочешь честности? Тебе нужна моя честность? Хорошо. Вот тебе вся моя правда, без прикрас. Моя жизнь — это сплошной, беспросветный, ежедневный ад, Марта. Я глубоко, катастрофически несчастная женщина уже очень, очень много лет.
И тогда невидимую плотину окончательно прорвало. Слова лились из неё непрерывным, болезненным потоком, который то и дело прерывался хриплыми рыданиями и глотками уже давно остывшего чая. Артур Завадский снял свою чарующую маску почти сразу после того, как они поставили подписи в свидетельстве о браке и вышли из ЗАГСа. Он оказался классическим, маниакальным абьюзером, который тотально, до миллиметра контролировал каждый её шаг, каждый вдох и каждую мысль.
Его распиаренный на всех платформах финтех-бизнес на самом деле был лишь гигантским мыльным пузырём: каждый его новый стартап становился лишь отчаянной попыткой перекрыть финансовые дыры и долги предыдущего. Тот самый «элитный особняк» в «Сосновом Береге», дизайнерские вещи, показательные заграничные поездки — всё это держалось на космических кредитах и бешеных обязательствах перед очень опасными людьми. Их брак уже много лет назад превратился в тщательно срежиссированное, пластиковое представление для наивных инвесторов и завистливых подписчиков в социальных сетях.
— Он жёстко контролирует каждую потраченную копейку с моей банковской карты. Он регулярно, каждый вечер проверяет мой телефон, читает все переписки. Он устраивает мне двухчасовые психологические допросы с пристрастием, если я задерживаюсь в киевской пробке хотя бы на пятнадцать минут, — призналась она пустым, совершенно мёртвым голосом, в котором не осталось никакой надежды. — Того обаятельного, щедрого мужчину, за которого ты когда-то собиралась выйти замуж… его просто не существует в природе. Это голограмма. А возможно, его никогда и не существовало.
— Так почему ты до сих пор с ним? Почему ты просто не соберёшь вещи и не уйдёшь от него? — не выдержала я, чувствуя, как меня саму начинает трясти от её рассказа.
— Стыд, — без всяких колебаний ответила Вика, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Дикий, животный стыд. Как я могла признаться кому-то из знакомых, а тем более тебе, что я собственными руками, из-за своей зависти, растоптала нашу семью ради дешёвой подделки? И есть ещё одно… у нас чрезвычайно жёсткий, хитроумный брачный контракт. Он заставил меня подписать его перед самой свадьбой. Если я подам на развод, я выйду из того огромного дома буквально с одним чемоданом своих старых вещей и с абсолютным нулём на счёте. Я останусь на улице.
Я молча поднялась, пошла в коридор, взяла с полки мамин бордовый дневник и, вернувшись, положила его перед сестрой на кухонный стол.
— Прочитай это. С самого начала и до последней точки.
Пока она осторожно, дрожащими пальцами перелистывала тонкие страницы, вчитываясь в мамины болезненные размышления и молитвы за нас, новые, горькие потоки слёз окончательно смыли остатки её идеального макияжа. Наконец она закрыла дневник, положила на него руку и подняла на меня покрасневшее, заплаканное лицо.
— Она всё знала. Боже мой, она видела всю мою жалкую, фальшивую ложь насквозь. Даже когда я улыбалась ей с экрана и рассказывала про Вену.
— Мама всегда чувствовала суть, её невозможно было обмануть картинкой, — тихо согласилась я.
— Я так ненавидела себя все эти годы, Марта, — прошептала сестра, обхватив голову руками. — Каждый раз, когда мама во время звонков с гордостью рассказывала, какую крутую кампанию ты запустила в Одессе, как тебя уважают люди, какой у тебя замечательный Данил… Меня просто раздавливало осознание того, что я с тобой сделала, и что получила взамен. Это моё наказание.
В моей душе в тот момент бушевал настоящий эмоциональный шторм. Чувство собственной правоты странным образом смешивалось с горькой, почти невыносимой жалостью к ней — чувством, которого я никогда не ожидала испытать по отношению к Вике. Моя младшая сестра, нанесшая мне самый сокрушительный удар в моей жизни, сама добровольно загнала себя в токсичную золотую клетку и расплачивалась за свой выбор ежедневно, каждой клеткой своего тела. Жизнь оказалась куда более справедливым и жестоким сценаристом, чем я могла себе представить.
— Я не прошу у тебя прощения, — твёрдо сказала она, вытирая размазанную тушь из-под глаз бумажным полотенцем. — Я его объективно не заслужила. Ни капли. Но я просто должна была рассказать тебе всю эту горькую правду перед тем… перед тем, как я снова сломаю свою жизнь и начну всё с самого начала.