Сама церемония разрывала душу на мелкие куски. Когда священник закончил молитву и дал слово родным, я на ватных ногах вышла к микрофону. Мой голос предательски дрожал, горло сжимал спазм, но я смогла рассказать присутствующим о безграничной, безусловной любви нашей мамы. О её внутреннем свете, которым она щедро, без остатка делилась с каждым, кто переступал порог нашего старого дома в Черновцах.
После меня к микрофону вышла Виктория. Она не успела произнести и двух сложноподчинённых предложений, как её голос сломался. Слёзы неконтролируемым, бурным потоком хлынули по её щекам, безжалостно смывая дорогой дизайнерский макияж. Она задыхалась от рыданий, беспомощно хватая ртом воздух, не в силах вымолвить больше ни слова. Мой мозг даже не успел проанализировать ситуацию — тело сработало на инстинктах. Мои ноги сами вынесли меня к ней. Я встала рядом, крепко обняла её за плечи и положила руку на её спину, содрогавшуюся от плача.
— Всё хорошо, — тихо, на самое ухо, чтобы слышала только она, прошептала я. — Дыши вместе со мной. Я рядом. Не спеши, никто тебя не торопит.
Собрав последние крохи своей разбитой воли, Вика опёрлась на микрофонную стойку и, пока моя рука крепко держала её за плечо, закончила свою речь. Она рассказала очень тёплую, домашнюю детскую историю о том, как Надежда Михайловна на каждое Рождество пекла два совершенно разных маковых рулета, потому что мы с сестрой никогда не могли поделить один и постоянно ссорились из-за количества мака. Даже сквозь густые слёзы люди в зале едва заметно, с искренним теплом улыбнулись этому воспоминанию.
На кладбище небо окончательно прорвало мелким, колючим, словно иглы, осенним дождём. Пока мы по очереди бросали последние комья влажной, тяжёлой земли, прощаясь с мамой навсегда, я невольно перевела взгляд на Артура. Он стоял значительно поодаль от толпы родственников, спрятавшись под огромным чёрным зонтом и высоко подняв воротник дорогого пальто. Его глаза были мёртво прикованы к экрану смартфона — он безостановочно кому-то писал, откровенно скучая и раздражённо решая какие-то свои бизнес-проблемы прямо над открытой могилой. Вика же стояла плечом к плечу с нашим отцом, крепко держа его под руку. От её утреннего высокомерия, пафоса и показного блеска не осталось и тени. Её плечи мелко вздрагивали от совершенно неприкрытого, живого и невыносимого горя.
Поминальный обед мы заказали в тихом, очень уютном ресторане традиционной кухни в центре Черновцов. На столах парили домашние блюда: наваристый борщ, голубцы, мясные рулеты. Атмосфера в зале была наполнена тихим гулом светлых, добрых воспоминаний о маме. Лишь Артур чувствовал себя здесь откровенно не в своей тарелке. Он выбрал место на самом краю стола, нервно и слишком часто попивая воду из бокала, словно пытаясь выстроить невидимую стену между собой и нашей семьёй. Его дискомфорт был слишком очевиден: большинство родственников, маминых коллег и друзей семьи подходили к Данилу, с глубоким уважением жали ему руку и заводили тёплые разговоры, тогда как Артура все словно обходили невидимым санитарным радиусом.
Обрывки фраз, которые долетали до меня от знакомых из столицы, полностью подтверждали киевские бизнес-сплетни: финтех-стартап Завадского трещал по швам, ключевые инвесторы требовали независимых аудитов, а долги компании росли в геометрической прогрессии. И именно в этот момент, глядя на нервного Артура, у меня в голове окончательно сложился пазл. Все эти пафосные рассказы моей сестры в комнате отдыха о «семистах квадратных метрах в Сосновом Береге», о мифическом «крыле для персонала» и «новых финансовых траншах» были лишь отчаянным, невероятно хрупким защитным экраном. Дешёвым фасадом, за которым на самом деле скрывалась грандиозная, неотвратимая жизненная катастрофа.
На протяжении всего поминального обеда я держалась с тем тихим, непоколебимым внутренним достоинством, которому меня всегда учила мама. Я сфокусировала всё своё внимание на отце и людях, пришедших разделить нашу боль, категорически отказываясь втягиваться в ментальные игры прошлого. Но когда гости начали понемногу расходиться в холодные, дождливые сумерки, я случайно поймала на себе взгляд Вики с другого конца зала. Её лицо странным образом смягчилось. В её глазах больше не было того хищного вызова или желания что-то доказать — там плескалась лишь глубокая, бесконечная растерянность женщины, безнадёжно заблудившейся в собственной жизни.
На следующее утро холодная буковинская морось окутала наш двор. Данилу нужно было срочно возвращаться в Одессу — его ждало критически важное подписание сделок с западными инвесторами их фонда. Эта встреча планировалась месяцами, и перенести её без серьёзных репутационных потерь было почти невозможно.
— Марта, ты абсолютно уверена, что справишься здесь без меня? — с нескрываемой тревогой в голосе спросил он, застёгивая молнию на своей кожаной дорожной сумке в полутёмной прихожей. — Я могу прямо сейчас позвонить и всё отменить. Партнёры поймут ситуацию, человеческий фактор никто не отменял. Это вообще не проблема.
— Папе сейчас критически необходимо моё физическое присутствие, чтобы помочь разобрать мамины вещи, — мягко ответила я. Я подошла ближе, заботливо поправила воротник его тёплой куртки и благодарно поцеловала в колючую щёку. — Мне нужно побыть здесь, в этом доме, ещё хотя бы несколько дней. Со мной всё будет хорошо, Дан. Я обещаю тебе. Ты мой надёжный тыл, но этот путь я должна пройти сама.
Проводив мужа и посмотрев вслед его машине, исчезнувшей за углом узкой черновицкой улочки, я вернулась в дом. Отца внутри не было. Я нашла его в нашем старом осеннем саду. Он неподвижно сидел на потемневшей от времени деревянной скамейке у кустов маминых любимых хризантем и чайных роз, которые она так преданно, годами выращивала своими руками. На его коленях лежал тяжёлый, потёртый семейный фотоальбом в велюровой обложке.
— Она всегда тщательно, с любовью подписывала каждую фотографию, каждую сохранённую мелочь, — произнёс Олег Степанович глухим, надломленным голосом, не поднимая на меня глаз. Он дрожащими пальцами показал мне аккуратный, до боли знакомый мамин почерк на обороте их старого чёрно-белого снимка из медового месяца в карпатской Яремче. — Всегда повторяла, что человеческая память слишком хрупка, и когда-нибудь мы скажем ей за эти подписи огромное спасибо. Вот только я не думал, что это «когда-нибудь» наступит так быстро.
После скромного, молчаливого обеда я приступила к самому тяжёлому, самому болезненному этапу прощания — сортировке вещей в мамином шкафу. Казалось бы, это просто ткань, но каждое платье, каждый шёлковый платок хранили едва уловимый аромат её лавандового мыла и духов, становясь мгновенным, беспощадным порталом в моё прошлое. Вот лёгкая льняная блуза, в которой она гуляла со мной по улице Кобылянской, когда я была ещё школьницей. Вот тот самый элегантный тёмно-синий костюм, который она купила специально для семейного ужина в честь моей первой, разрушенной помолвки…
Перекладывая эти холодные вещи в картонные коробки, я ловила себя на том, что разговариваю с ней вслух, будто она стояла прямо у меня за спиной. Я рассказывала маме о своих последних креативных проектах в Одессе, о том, как мы с Данилом долго и весело выбирали цвет стен для нашей гостиной, и главное — о том, как спокойно, уютно и защищённо я теперь чувствую себя в этой жизни.
Открыв верхний ящик её прикроватной тумбочки, чтобы собрать лекарства, я наткнулась на дневник в мягкой тёмно-бордовой кожаной обложке. Я никогда раньше его не видела. Мама делала там записи нечасто, но, судя по датам, на протяжении многих лет. Большинство исписанных страниц были полностью посвящены нам с Викой. Она изливала на бумагу свою невыносимую материнскую боль от нашей глухой вражды и безграничную, отчаянную надежду на то, что мы всё-таки когда-нибудь найдём путь к примирению.
Последняя запись в конце тетради была сделана неровным, очень слабым почерком за каких-то десять дней до её смерти. Эти слова выжгли на моём сердце новый, глубокий шрам: «Моё единственное, самое глубокое сожаление в конце этого земного пути — то, что я ухожу во тьму, а мои девочки всё ещё стоят по разные стороны пропасти. Я всегда наивно и свято думала, что моей безграничной любви хватит, чтобы починить что угодно в нашей семье, но именно этого я исправить не смогла. Я молю Бога только об одном: чтобы когда-нибудь, когда меня уже не станет, они нашли дорогу назад, друг к другу. Потому что кровь — это единственное, что остаётся, когда всё остальное превращается в пепел».
Я сидела на полу, прижимая этот бордовый дневник к груди, и судорожно вытирала горячие слёзы, которые без остановки катились по щекам. Вдруг в коридоре раздался резкий, пронзительный звонок в дверь, заставивший меня вздрогнуть всем телом.
Осторожно выглянув в окно гостиной сквозь кружевную занавеску, я замерла от неожиданности. На нашем старом крыльце стояла Вика. Она была совершенно одна. Ни следа от премиального внедорожника Артура, ни водителя, ни охраны на нашей узкой, засыпанной осенней листвой улице не было. Она куталась в своё дорогое пальто, но выглядела невероятно маленькой, беззащитной и промёрзшей до самых костей.