Ответ прозвучал быстро. Слишком быстро. Барс снова шевельнулся, его хвост едва слышно мазнул по полу, но глаза оставались прикованными к Елене, будто он всё ещё чего-то ждал.
Максим чуть откинулся на спинку высокого стула и медленно выдохнул через нос. Что-то в этом разговоре, в её реакциях, начинало казаться ему до боли знакомым, хотя он ещё не мог объяснить, почему именно.
В этот момент резко звякнул кухонный звонок — повар выставил тарелку с завтраком на раздачу. Елена подхватила её и поставила перед ветераном. Но едва она наклонилась, овчарка вдруг снова поднялась. Опять никакой агрессии, лишь абсолютная сосредоточенность. Пёс сделал шаг ближе, слегка опустив массивную голову, будто принюхиваясь к чему-то, что мог почувствовать только он.
Несколько посетителей за соседними столиками нервно заёрзали. Один мужчина у окна даже отодвинул свой стул на несколько сантиметров назад, не зная, чего ждать — вдруг собака сейчас бросится или залает. Но Барс ничего подобного не сделал. Вместо этого он снова сел, на этот раз вплотную к ноге Елены. Его поза была натянута, как струна, как у солдата, ждущего приказа.
Теперь Максим наблюдал за поведением своего пса с предельным вниманием. Барс годами тренировался распознавать специфические запахи и движения: стрессовую обстановку боя, взрывчатку, раненых бойцов, даже определённые виды военного снаряжения. После увольнения со службы собака видела тысячи гражданских. Но ни разу, ни разу она не реагировала так на случайного человека.
— Вы когда-нибудь работали рядом с воинскими частями? — как бы между прочим спросил ветеран, отрезая кусок яичницы.
Елена покачала головой, не поднимая глаз.
— Нет, — коротко бросила она.
Но теперь в её голосе появилось лёгкое напряжение, которого раньше не было. Максим это тоже зафиксировал. Он не стал давить сразу. Вместо этого быстро окинул взглядом бистро. Те самые клиенты, которые ещё десять минут назад прятали глаза и отказывали ему в месте, теперь старательно делали вид, что заняты своими делами. Кто-то выглядел пристыженным, кто-то — смущённым. Но слушали все. Даже хозяин заведения у кассового аппарата перестал пересчитывать купюры.
Максим снова повернулся к Елене и чуть понизил голос, делая их разговор более приватным.
— Барс обычно так не делает, — тихо сказал он. — Его учили игнорировать всех и фокусироваться исключительно на мне. Разве что он узнаёт что-то очень конкретное.
Елена выдавила из себя слабую улыбку.
— Может, ему просто нравится запах кофе, — попыталась она отшутиться.
Но пока она это говорила, глаза собаки не отрывались от её лица. Ветеран съел ещё несколько кусков, прежде чем снова заговорить.
— Знаете, — медленно начал он. — Барс провёл очень много времени на «нуле». Он работал с боевыми медиками во время эвакуаций. А они… они пахнут для таких собак иначе. Специфически. Медицинские укладки, сильные антисептики, гемостатики, оружейная смазка, въедливый донбасский пыль. Военные собаки запоминают этот коктейль запахов на всю жизнь.
Пальцы Елены так сильно сжали ручку кофейника, что пластик тихо скрипнул. Она быстро поставила стеклянный сосуд на подставку и снова принялась тереть столешницу.
— Мне кажется, вы ищете смысл там, где его нет, — холодно ответила она.
Но Максим молчал. Он просто протянул руку и почесал овчарку за ухом — так делают кинологи, когда обдумывают что-то очень важное. Барс не отходил от Елены. Собака просто сидела рядом, внимательная и преданная, будто ответ на вопрос, который он искал, стоял прямо перед ним.
Атмосфера в бистро понемногу начала возвращаться к норме, но напряжение у стойки никуда не исчезло. Прошло несколько минут. Елена разнесла заказы по другим столикам, убрала грязную посуду. Когда она вернулась, Максим сосредоточенно что-то рассматривал.
На этот раз — не собаку.
Он смотрел на её правое запястье.
Тонкий, белёсый шрам, который она обычно тщательно прятала под рукавом, случайно выскользнул наружу, пока она несла тарелки. Взгляд ветерана задержался на нём лишь на секунду, прежде чем снова подняться к её глазам.
Это был небольшой шрам. Большинство людей его просто не заметили бы или не придали бы значения. Но для человека, который провёл годы плечом к плечу с боевыми медиками, он имел совершенно чёткое значение.
Это был след от тактического турникета. Тот специфический рубец, который остаётся на коже, когда стропу затягивают вслепую, с максимальной силой, под шквальным огнём, пытаясь остановить критическое кровотечение, и когда турникет остаётся на теле слишком долго во время тяжёлой эвакуации.
Он медленно положил вилку на стол.
— Женщина, — его голос стал ещё тише и глубже. — Вы уверены, что никогда не были на войне?