Елена прижала свободную руку к груди.
— Вы хотите сказать… что наша сделка недействительна?
— Я хочу сказать, — медленно ответила я, — что вам срочно нужен очень хороший независимый адвокат.
Мой отец сделал еще один шаг навстречу. Его голос дрожал от гремучей смеси гнева и паники.
— Марина, не делай этого. Мы же семья! Не разрушай все!
— Семья? — горько усмехнулась я. — Тебя это не остановило. Понятие «семья» куда-то исчезло, когда тебе понадобились быстрые деньги, чтобы спасти своего любимого сыночка.
— Это было ради твоего брата! Ему угрожала опасность! — отчаянно крикнул он.
— А как же я? — тихо спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Когда именно я перестала быть твоим ребенком? Когда я стала просто расходным материалом?
Впервые с того момента, как я ступила на это крыльцо, он не нашел, что ответить. Он просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
Елена наконец нарушила тишину.
— Что нам теперь делать?
— Вы, — я указала на нее, — сегодня же находите адвоката. И рассказываете ему абсолютно все. И с этой секунды прекращаете любое общение с моим отцом или его другом Валерием вне официальных каналов. Потому что чем глубже вы позволите им втянуть себя в эти разборки, тем хуже будут последствия для вас.
Она медленно кивнула, вцепившись в свою кружку так, словно это был единственный твердый предмет в мире, который стремительно разваливался на куски.
Отец дрожащим пальцем указал на меня.
— Ты все разрушаешь…
Я покачала головой.
— Нет. Это ты все разрушил в ту минуту, когда решил, что моя служба и мое отсутствие — это удобная возможность обокрасть меня, а не повод для уважения.
Денис пробормотал что-то про мою «армейскую паранойю», но я едва обратила на это внимание. Я уже спускалась по ступеням крыльца, снова закидывая тяжелый баул на плечо. Мои берцы ритмично хрустели по гравию. Воздух казался острым, но он прояснил мой разум. Я уверенно шла к воротам.
— Куда ты идешь?! — крикнул мне в спину отец.
— Домой, — не оборачиваясь, бросила я.
— У тебя больше нет дома! — истерично гаркнул Денис.
Я остановилась, медленно повернулась к ним и посмотрела на их темные силуэты на фоне света с крыльца.
— Это только то, что вы себе придумали, — тихо, но четко произнесла я.
И тогда, впервые после приземления в Борисполе, я почувствовала настоящий, глубокий покой. Потому что правда заключалась в том, что они даже не представляли, какую пропасть выкопали под собственными ногами. Они не имели ни малейшего понятия, что принесут им следующие несколько дней. Я не собиралась пугать их подробностями. Страх лучше всего разрастается там, где остается неизвестность.
Я не спала той ночью. Я сняла комнату в дешевом придорожном мотеле где-то на Окружной дороге, из тех, где за окном гудит неоновая вывеска шиномонтажа, а старый кондиционер тарахтит громче, чем фуры на трассе. Я бросила свой баул на шаткий стул, села на край скрипучей кровати и посмотрела на телефон. Номер моего отца высветился на экране трижды подряд, прежде чем я просто перевернула аппарат экраном вниз и позволила ему звонить в пустоту. Я не была готова с ним говорить. Не тогда, когда в груди все еще жгло огнем, а пульс подскакивал каждый раз, когда я прокручивала в голове сцену на крыльце.
Я вспоминала шокированное лицо Елены. Вспоминала вину Дениса, жалко замаскированную под наглость. И своего отца — его гнев, его нелепые оправдания, его уверенность в том, что он поступил так «ради семьи». Люди обожают использовать слово «семья», когда им что-то от вас нужно. Но удивительно редко вспоминают его, когда помощь нужна вам.
В номере пахло дешевым лимонным средством для мытья полов и застарелым табачным дымом. Я приняла душ, пытаясь смыть с себя не только пыль Конго, но и грязь этого дня. Но даже когда горячая вода сменилась ледяной, тяжесть на душе не исчезла.
Поэтому я вернулась в комнату, включила тусклую настольную лампу и достала из рюкзака толстую пластиковую папку, которую собирала по крупицам еще находясь на базе. Пора было готовиться к следующему шагу.