Остаток этого бесконечного утра я провела в местном районном отделе полиции. Это было место, куда я заходила лишь раз в жизни — несколько лет назад, когда только переехала в этот район и должна была зарегистрировать свое охотничье оружие и познакомиться с участковым. Тогда это была простая и даже приятная процедура: несколько подписей, вежливые приветствия, старший офицер, который с уважением пожал мне руку и поблагодарил за службу на востоке.
Но на этот раз энергетика в коридорах была совсем другой. Я больше не была просто капитаном Мариной, которая зашла по формальным делам. Я была женщиной, крепко прижимавшей к груди пластиковую папку, переполненную доказательствами того, что ее собственная семья грубо нарушила уголовный кодекс Украины, пока она находилась за тысячи километров от дома.
Дежурный за толстым стеклом на входе — пожилой прапорщик с седыми волосами и очками, спущенными на кончик носа, — узнал меня почти сразу.
— О, какие люди! — удивленно произнес он, отрываясь от какого-то журнала. — Марина Анатольевна, вы уже вернулись из своей Африки? Я думал, вы там еще на полгода.
— Пришлось вернуться раньше, Петрович, — сухо ответила я. — Приехала домой, а дома меня ждала большая проблема.
Он внимательно посмотрел на мое лицо, считывая мое напряженное выражение, а потом перевел взгляд на толстую папку в моих руках. Опытного милиционера старой закалки было трудно обмануть. Он медленно кивнул, понимая, что дело серьезное.
— Я понял. Подождите минутку, я сейчас вызову майора Коваля. Это по его части.
Через несколько минут я уже сидела в кабинете майора полиции Коваля, начальника следственного отдела. Это был мужчина лет сорока пяти, с теми характерными мешками под глазами и усталым взглядом, которые появляются после двух десятков лет разгребания чужой грязи. В его кабинете пахло дешевым растворимым кофе, старой бумагой и пылью, которая словно въелась в сами стены.
Я положила папку на его заваленный делами стол. Он открыл ее, пробежался глазами по первым страницам выписок из реестра, потом посмотрел на копию генеральной доверенности. С каждым перевернутым листом его лицо становилось все мрачнее. Он выпустил долгий, тихий вздох.
— И эти документы на продажу подписал ваш отец? — переспросил он, не поднимая глаз.
— Да, мой отец.
— А кто сводил их с покупателями? Кто этот риелтор?
— Валерий. Фамилия и контакты есть в документах на третьей странице.
— Вы его знаете?
— К сожалению, да, — ответила я. — Это давний знакомый моего отца. Крутится в серых схемах с недвижимостью.
Коваль продолжил листать бумаги, его челюсти сжались.
— Жилье по программе «єОселя». Использование доверенности с превышением полномочий. Ускоренная перепродажа. Никакого согласия от банка, никаких разрешений от государственного фонда. И черный нотариус, который закрыл на все это глаза… Это не просто мелкое семейное хулиганство, Марина.
Он откинулся на спинку своего старого офисного кресла, которое жалобно скрипнуло.
— Это катастрофа.
— Я знаю.
Он потер подбородок, напряженно размышляя.
— С юридической точки зрения эта сделка ничтожна, ее можно расторгнуть через суд. Но что касается вашего отца и брата… Ну, скажем так, тут пахнет не одной статьей. Мошенничество в особо крупных размерах, подделка и использование фальшивых документов, возможно, даже сговор группы лиц.
Он снова взглянул на фамилию риелтора и горько усмехнулся.
— Этот ваш Валера… Он уже фигурировал в наших сводках пару лет назад. Но тогда ему удалось выйти сухим из воды. Теперь, похоже, он решил сыграть по-крупному.
Он закрыл мою папку так осторожно, словно внутри была бомба с часовым механизмом.
— Марина, — начал он очень осторожно, тщательно подбирая слова. — Вы точно уверены, что хотите дать этому делу официальный ход? Понимаете, как только я внесу эти данные в Единый реестр досудебных расследований, мы уже не сможем дать задний ход. Это станет публичным. Начнутся допросы, экспертизы, суды. Репутация вашего отца будет уничтожена вчистую. И есть очень высокая вероятность, что он сядет. Реально сядет.
Я сделала медленный, глубокий вдох. Воздух в кабинете казался тяжелым, но мой разум был абсолютно кристально ясным.
— Господин майор, он уничтожил мое доверие. Он использовал мою командировку, чтобы украсть то, что я строила годами, рискуя собственной жизнью. Если я сейчас спущу это на тормозах только потому, что мне некомфортно или жалко его седины… тогда каждый военный, который сейчас сидит в окопе или на миссии и имеет проблемы с родственниками, становится беззащитной мишенью.
Коваль пристально посмотрел мне в глаза. Он искал там сомнения, но не нашел их. Он медленно кивнул.
— Я вас понял. Тогда начинаем сегодня.
Следующий час я провела в компании молодой следовательницы — серьезной девушки с аккуратно собранными волосами. Она скрупулезно записывала мои показания. Я рассказала ей абсолютно все, шаг за шагом. Об оформлении доверенности перед Африкой, о странных электронных письмах и сообщениях из «Дії», о звонках отцу в пустоту, о разговоре с братом. Я подробно описала сегодняшний утренний конфликт на крыльце и вмешательство Елены.
Следовательница печатала очень быстро, ее пальцы летали по клавиатуре. Она перебивала меня только для того, чтобы уточнить даты, суммы и фамилии. Когда я наконец закончила и в кабинете воцарилась тишина, она подняла глаза от монитора и тихо сказала:
— Мне очень жаль, что с вами это случилось.
Это неожиданное, искреннее человеческое сочувствие едва не пробило мою броню. Я почувствовала, как к горлу подступает ком, но просто сжала губы, кивнула и сказала: «Спасибо».
Когда я вышла из здания райотдела, солнце уже поднялось высоко, прогревая киевский асфальт. Я почувствовала странную смесь полного изнеможения и невероятной ясности. Это больше не была слепая месть, как в подростковом возрасте. Это была ответственность. А ответственность всегда требует огромных усилий.
Ближе к вечеру мне позвонила Елена. Ее голос в трубке заметно дрожал, но в нем чувствовалась решимость. Она рассказала, что их с мужем адвокат только что просмотрел все документы и подтвердил каждое мое слово: сделка была абсолютно фиктивной. У них были все основания для немедленного обращения в суд — не только для отмены договора, но и для взыскания компенсации за моральный и материальный ущерб с Валерия и моего отца.
— Я совсем не хотела этой грязи, — тихо сказала Елена, словно извиняясь. — Мы просто хотели свой дом.
— Я знаю, Елена, — мягко ответила я. — И у вас обязательно будет свой дом. Но этот конкретный дом… его историю нужно сначала очистить.
Она спросила, не соглашусь ли я пообщаться с ее адвокатом напрямую, чтобы согласовать совместные действия в полиции. Я без колебаний согласилась. Через час мы уже устроили конференц-звонок. Я снова повторяла каждую деталь, позволяя юристу задавать острые вопросы, фиксировать таймлайны и сверять номера выписок. И чем больше я говорила, тем спокойнее мне становилось. Казалось, каждое произнесенное слово снимало с моей спины очередной тяжелый камень.
Но самый трудный разговор был еще впереди.