Ветер того позднего вечера дул с какой-то особенной, пронизывающей злостью. Он срывал последние листья с деревьев и швырял их в лицо, словно сама природа пыталась предупредить меня о том ночном кошмаре, что притаился за высоким кованым забором моего родного дома. Я шел по идеально заасфальтированной улице закрытого коттеджного поселка «Изумрудные холмы», и каждый шаг давался мне невероятно тяжело. Не потому, что за плечами висел тяжелый тактический рюкзак, а потому, что сердце сжималось от тревожного предчувствия. Оно преследовало меня последние несколько суток, с тех пор как я выбрался из того ада на передовой и наконец ступил на мирную землю Киевщины.
Тридцать три года — это тот возраст, когда мужчина уже давно перестает верить в сказки. И все же после всего пережитого, после месяцев в холодной окопной грязи, ты все еще надеешься, что дома тебя ждут безусловное тепло и уют. Мое подразделение попало в плотное окружение. Связи не было неделями, позиции ровняли с землей так, что там не оставалось ничего живого.
Я знал, что домой, скорее всего, уже отправили черную весть с печатью — официальное уведомление о пропаже без вести при особых обстоятельствах. Но я выжил. Я специально никому не звонил, когда добрался до цивилизации. Хотел сделать сюрприз: купить маме огромный букет ее любимых белых хризантем, просто упасть перед ней на колени и спрятать лицо в ее теплых ладонях, которые всегда пахли свежей сдобой и ванилью.
Но вместо аромата ванили воздух вокруг нашего особняка был пропитан запахом дорогих сигар, элитного алкоголя и какой-то липкой, гнетущей безысходностью, которая ощущалась почти физически. Я остановился у поворота, где старая раскидистая ива склоняла свои ветви к земле, и посмотрел на наш дом. Теперь он напоминал неприступную крепость, слепившую глаза яркой иллюминацией. Мой отчим, Валерий Эдуардович, всегда любил пускать пыль в глаза и показывать соседям, кто здесь настоящий «хозяин жизни». Но сегодня размах его праздника переходил все границы здравого смысла.
Глухие басы громкой музыки били по ушам даже здесь, в сотне метров от ворот. Я отчетливо различал пьяный хохот мужчин и высокие женские голоса, которые явно не имели никакого отношения к нашей семье. Было дико и больно видеть такое разнузданное веселье в доме, где должны были с замиранием сердца ждать вестей от сына с фронта или хотя бы хранить тишину в память о нем. Я поправил лямку рюкзака и двинулся вперед. Старался держаться в густой тени высоких туй, высаженных вдоль дороги, чтобы заранее не привлекать внимания охраны.
Когда до камер на воротах оставалось каких-то десять метров, из калитки соседнего двора буквально вывалилась пани Анна — наша старенькая соседка, которая знала меня еще с пеленок. На ней было старое пальто, накинутое на плечи, а в руках она судорожно сжимала какой-то узелок, будто собиралась бежать куда глаза глядят. Увидев в темноте высокую фигуру в военной форме, она вздрогнула. Сверток выпал из ее ослабевших рук, а лицо в тусклом свете уличного фонаря мгновенно стало белым, как мел.
Она начала мелко креститься и пятиться, беззвучно шевеля губами, словно читала молитву от нечистой силы.
— Назар… — прошептала она наконец, срываясь на сиплый хрип. — Деточка… Это ты? Или это душа твоя неприкаянная пришла проститься?
— Я жив, пани Анна, — ответил я, стараясь говорить как можно мягче, чтобы ее сердце не остановилось от испуга. Я подошел ближе и взял ее холодные, сухие старческие руки в свои ладони. — Я вернулся домой.
Она вдруг зарыдала. Но это были не слезы облегчения или радости. Это были слезы абсолютного ужаса и отчаяния — такие текут только тогда, когда человек смотрит в глаза непоправимому горю. Пани Анна вцепилась в мою куртку тонкими пальцами и начала быстро, сбивчиво шептать, озираясь по сторонам, будто боялась, что нас могут подслушать даже стены заборов.
— Беги, сынок… Уходи отсюда немедленно, пока они тебя не заметили, — захлебывалась она слезами. — Твой Валера совсем обезумел от безнаказанности и власти. Когда ему пришла та страшная бумага с печатью, что ты пропал на передовой и, наверное, погиб… Он сразу заявил, что теперь он здесь единственный царь.
Соседка сглотнула воздух, ее трясло.
— У него же везде деньги, он с областным прокурором за руку здоровается, начальник полиции у него с рук ест! Они все там сейчас гуляют. Пьют за упокой твоей души… и за то, что все твои счета и наследство теперь полностью перейдут к нему.
Я слушал ее и чувствовал, как глубоко внутри меня начинает закипать холодная, ледяная ярость. Та самая ярость, что помогала мне выживать под вражескими обстрелами. Мои руки сами собой сжались в кулаки. Но самого страшного пани Анна еще не сказала. Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде было столько боли, что у меня перехватило дыхание.
— Мать твою… он со света сживает, Назар, — прошептала она едва слышно. — Обвинил ее во всех грехах. Сказал, что это она виновата, что такого сына воспитала, что жизнь ему сломала. Он ее из дома выгнал. Но не на улицу… Во двор. Посадил на цепь, как животное. Наголо обрил, чтобы, говорил, не смела людям на глаза показываться. Мы хотели в полицию звонить, а начальник полиции сам к нему на шашлыки ездит и смеется, глядя на это! Все молчат, Назар. Боятся.
Слова старушки падали в мое сознание, словно тяжелые бетонные плиты. Каждый удар отзывался в сердце нестерпимой болью. Я не мог поверить, что такое возможно в двадцать первом веке, в центре цивилизованного мира, в нескольких километрах от столицы. Мой отчим Валерий всегда был жестоким, циничным дельцом, который поклонялся только деньгам, но я никогда не мог представить, что он способен на такое зверство по отношению к женщине, которую когда-то называл женой.
Я осторожно отстранил соседку. Велел ей немедленно идти домой, запереть дверь на все замки и не подходить к окнам. Мне нужно было увидеть все собственными глазами, прежде чем я начну действовать. Я не пошел через парадные ворота с их камерами. Вместо этого свернул в узкий технический проулок между участками, чтобы подобраться к нашему особняку с тыльной стороны. Военная подготовка сделала свое дело: я преодолел высокий забор бесшумно, словно тень, скользящая в ночи.
Спрыгнув на сырой грунт заднего двора, я сразу почувствовал резкий запах сырости и гнилой листвы. Этот запах причудливо смешивался с ароматами жарящегося на гриле мяса, доносившимися с открытой террасы. Музыка здесь гремела еще громче, я отчетливо слышал звон хрустальных бокалов. Они праздновали мою смерть. Они наслаждались жизнью, пока я стоял по щиколотку в грязи в собственном саду. Но сейчас меня интересовали не они. Мой взгляд лихорадочно шарил по темным углам двора, ища подтверждение словам пани Анны.
В самом дальнем, самом темном углу, у глухого кирпичного забора, стояла большая деревянная будка. Когда-то Валерий построил ее для нашей овчарки, но собака умерла год назад, и будка пустовала. Сейчас вокруг нее была совсем вытоптана трава, а земля превратилась в месиво из грязи. Я медленно достал телефон, включил фонарик и прикрыл свет ладонью, чтобы луч был узким и незаметным из дома.
Я направил тусклый свет на будку. То, что я увидел, заставило меня забыть, как дышать. На грязной подстилке из старого тряпья, свернувшись калачиком, лежало существо, лишь отдаленно напоминавшее человека. Это была моя мама. На ней висело какое-то рваное, грязное платье, болтавшееся на ее истощенном теле, как на вешалке. Ее голова была грубо, неровно обрита наголо, на бледной, полупрозрачной коже виднелись ссадины. А вокруг шеи… вокруг ее шеи был застегнут широкий жесткий ошейник, от которого тянулась толстая ржавая цепь. Цепь была прикована к железному кольцу, вбитому в стену будки. Рядом стояла пластиковая миска с мутной дождевой водой, в которой плавали опавшие листья.
Я почувствовал, как к горлу подступает удушающий ком, а глаза застилают слезы. Но я заставил себя сдержаться. Эмоции сейчас могли стоить слишком дорого. Я сделал шаг вперед. Под моим тяжелым ботинком хрустнула сухая ветка. Женщина в будке вздрогнула и резко подняла голову. В свете фонаря я увидел ее глаза — огромные, запавшие, переполненные таким животным страхом и безысходностью, от которых стынет кровь. Она мгновенно закрыла лицо худыми руками и вжалась в угол, ожидая удара.
— Не бей, Валера! Умоляю, не бей! — заскулила она голосом, в котором почти не осталось ничего человеческого. — Я же не лаяла… Я тихо сидела. Я только водичку пила. Не бей меня больше, я буду послушной…
— Мама… — прошептал я. Мой голос сорвался. — Мамочка, это я. Назар.
Она замерла. Медленно опустила руки, щурясь от света, пытаясь разглядеть мое лицо сквозь темноту. Я упал на колени прямо в холодную грязь и направил луч света на себя. Она смотрела на меня несколько долгих, бесконечных секунд. Я видел, как в ее искалеченном сознании идет тяжелая работа узнавания. А потом ее губы задрожали. По грязным, впалым щекам покатились слезы, оставляя светлые дорожки…
Продолжение истории — НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЕД 👇👇👇