— Куда? — заскулил Валерий, упираясь ногами в дорогой паркет. Его голос дрожал от паники. — Не надо! На улицу? Там же холодно, там сыро!
— А маме было тепло? — спросил я и сильнее дернул за цепь, заставляя его сделать шаг. — Пошли.
Я тащил его через весь дом, как блудливого пса. Он спотыкался, падал на колени. Я поднимал его рывками и вел дальше. Мы прошли через разгромленную гостиную, где на полу стонал полковник, пересекли кухню и вышли на задний двор. Холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя и бодря. Мелкий дождь усилился, превращая землю в скользкое месиво.
Я подвел отчима к той самой будке, где еще час назад сидел самый дорогой мне человек. Сейчас будка была пустой, но запах страха и безысходности все еще витал вокруг нее.
— Залезай, — приказал я, указывая на темный проем.
— Нет! — закричал он, падая на колени прямо в грязь. — Не буду! Я не полезу туда! Я человек, я не животное!
— Ты хуже животного, Валера, — я смотрел на него сверху вниз, ощущая лишь абсолютную пустоту. — Ни одна собака никогда не предаст того, кто ей доверяет. Ни один зверь не будет издеваться над слабым ради удовольствия. А ты предал. И ты издевался. Залезай.
Я толкнул его ногой, и он, громко скуля, вполз внутрь, свернувшись там калачиком. Я взял свободный конец ржавой цепи и надежно закрепил его вокруг массивного столба ограды, завязав такой узел, который невозможно распутать голыми руками.
— Сиди здесь, — сказал я, глядя в темноту будки. — Сиди и думай. Вспоминай все, что ты сделал. И молись. Может быть, Бог тебя услышит, потому что я уже не слышу.
Я развернулся, чтобы уйти, но Валерий вдруг высунул грязную руку и вцепился в мою штанину.
— Назар, не уходи… — умолял он, клацая зубами от холода. — Я же замерзну… Дай хоть какое-нибудь одеяло. Дай воды!
Я посмотрел на него без капли жалости.
— Вода в миске, — ответил я, кивнув на грязную пластиковую плошку с опавшими листьями. — А одеяло… Маму грела надежда, что я когда-нибудь вернусь. У тебя такой надежды нет.
Я вырвал ногу из его хватки и двинулся обратно к дому. За спиной звучали его рыдания и проклятия, но они меня больше не трогали. Я сделал то, что должен был сделать. Я восстановил справедливость — жестко, не по кодексу, но по совести.
Вернувшись в гостиную, я увидел, что полковник Тарасюк уже сидит, привалившись к изуродованному дивану, и пытается дрожащими пальцами набрать номер на своем смартфоне. Я подошел и вырвал аппарат у него из рук.
— Кому звоним, полковник? — спросил я, глядя на экран. — Своим «решалам» или сразу в морг?
Тарасюк посмотрел на меня мутным взглядом.
— Ты труп, парень, — прохрипел он. — Тебя найдут. Тебя закроют навсегда. Ты хоть понимаешь, на кого руку поднял?
— Я на человека руку не поднимал, — спокойно ответил я. — Только на подонков.
Я бросил телефон на пол и раздавил его тяжелым ботинком.
— Сиди здесь и жди. Скоро приедут твои коллеги. Только не твои карманные подчиненные, а ребята из Государственного бюро расследований и спецназ. Я сам их вызвал со своего телефона, пока шел сюда. Я расскажу им все. И про маму, и про цепь, и про то, как вы тут делили мое имущество, пока она умирала от холода. Пусть суд решает, кто из нас прав.
Оставив полицейского на полу, я вышел через черный ход и направился за будку, где в густой тени пряталась моя мама. Она сидела, обхватив колени руками, и мелко дрожала. Я осторожно поднял ее на руки — она была легкой, как перышко.
— Все хорошо, родная, поехали домой, — прошептал я.
Я внес ее в теплый дом, поднялся на второй этаж в роскошную хозяйскую спальню. Там я аккуратно положил ее на широкую кровать, осторожно вытер грязь с ее лица и укрыл самым теплым пуховым одеялом, какое только смог найти. Она вцепилась в мою руку и, почувствовав наконец тепло и безопасность, провалилась в глубокий, изнуренный сон. Ее дыхание выровнялось. Я сел в кресло рядом с кроватью, охраняя ее покой.
Прошло около получаса, когда тишину ночи разорвал вой сирен. К особняку подлетали машины с проблесковыми маячками. Синие и красные отблески заплясали на стенах комнаты. Я подошел к окну и увидел, как во двор врываются экипированные бойцы спецподразделения. Они действовали четко и слаженно: окружили периметр, взяли на прицел все выходы. Я видел, как они нашли Валерия в будке, как светили на него тактическими фонарями, не понимая, что происходит, и как вытаскивали его оттуда — грязного, перепуганного и жалкого. Я видел, как выводили полковника Тарасюка, который пытался качать права, но быстро замолчал под суровыми взглядами спецназовцев.
Я знал, что сейчас они поднимутся сюда. Знал, что меня арестуют. Знал, что впереди меня ждет суд и, скорее всего, тюремный срок. Но я ни о чем не жалел. Я посмотрел на свои сбитые костяшки пальцев, потом — на спящую мать.
— Все правильно, — тихо сказал я сам себе.
Дверь спальни резко распахнулась. В комнату ворвались бойцы с оружием.
— Лицом в пол! Руки за голову! Работает спецназ! — закричали они, ослепляя меня фонарями.
Я медленно поднял руки и плавно опустился на колени, стараясь не делать резких движений и не шуметь.
— Тише, ребята, — сказал я шепотом. — Мама спит. Не будите ее, она очень устала.
Один из бойцов подошел, профессионально заломил мне руки за спину и защелкнул наручники. Холодный металл сжал запястья, но мне было все равно.
— Ты кто такой? — спросил он, быстро обыскивая меня на предмет оружия.
— Я сын, — ответил я, глядя прямо в прорези его балаклавы. — Просто сын, который вернулся с фронта домой.
От шума мама все же проснулась. Она села на кровати, испуганно озираясь. Увидев меня в наручниках, она вскрикнула:
— Не трогайте его! Отпустите! Он не виноват, он спасал меня!
Она попыталась подняться, но я покачал головой и улыбнулся ей.
— Все хорошо, мама. Они просто делают свою работу. Отдыхай. Я обязательно вернусь.
Бойцы переглянулись. Они увидели состояние женщины. Увидели страшные следы на ее шее. Увидели мою форму с шевронами штурмовой бригады. Командир группы, крепкий мужчина с суровыми глазами, медленно опустил оружие и немного ослабил хватку.
— Не дергайся, брат, — сказал он тихо, с ноткой уважения в голосе. — Мы разберемся. Если все так, как мы сейчас видим, — система тебя не раздавит.
Меня выводили из дома под конвоем. На улице уже собралась толпа соседей. Те самые люди, которые раньше боялись даже посмотреть в сторону забора Валерия, теперь стояли и снимали все на телефоны. Пани Анна крестила меня и плакала. Кто-то из толпы крикнул: «Держись, Назар! Ты все правильно сделал!»
Меня посадили в полицейский микроавтобус. Я сидел за решеткой и смотрел в маленькое окошко на свой бывший дом. Я видел, как врачи скорой бережно выводят маму, закутанную в термоодеяло, и сажают ее в карету скорой помощи. Она была жива. Она была в безопасности. И это было единственное в мире, что имело для меня значение. Дверь микроавтобуса закрылась с тяжелым металлическим лязгом.