Запах элитного французского коньяка в комнате внезапно смешался с острым, кислым ароматом животного страха. Он исходил от троих мужчин, которые еще несколько минут назад считали себя хозяевами жизни, а теперь напоминали загнанных в угол крыс. В мерцающем свете свечей их лица походили на восковые маски, начавшие плавиться от неотвратимого жара расплаты. Я видел, как в их глазах высокомерие сменяется недоверием, а затем — абсолютной, парализующей паникой.
Полковник Тарасюк первым вышел из ступора. Инстинкт самосохранения сработал быстрее, чем пропитый мозг, и его дрожащие руки потянулись к кобуре на поясе. Он носил табельное оружие даже на такие закрытые попойки, чтобы постоянно ощущать собственную значимость.
— Стоять! — завопил он, пытаясь придать голосу начальственную твердость, но из горла вырвался лишь истерический хрип. — На пол! Руки за голову, или пристрелю! Это нападение на офицера полиции! Ты сгниешь за решеткой!
Я горько усмехнулся. Он все еще думал, что его погоны и звание имеют здесь хоть какое-то значение. Он не понимал, что его «закон» закончился там, за высоким забором, где на холодной цепи сидела моя мать.
Девицы-спутницы с визгом бросились врассыпную, прячась за массивными кожаными диванами. Я даже не повел глазом в их сторону. Все мое внимание было приковано к черной дыре пистолетного дула, которое ходило ходуном в нетвердых руках начальника полиции. Для обычного гражданского человека это был бы конец, паралич воли. Но я прошел через такие мясорубки на фронте, где смерть дышала в лицо каждую секунду. Один пьяный коррупционер с пистолетом не мог меня напугать. Я видел по его глазам, что он боится нажать на курок. Он привык запугивать безоружных и слабых, а не тех, кто сам стал оружием.
— Стреляй, полковник, — спокойно сказал я, глядя ему прямо в переносицу. — Давай, жми. Но если промахнешься, будешь молить о пощаде.
Тарасюк заколебался. В его голове шла борьба между страхом и пьяной бравадой. И этой секунды заминки мне хватило. Я не стал ждать, пока он наберется смелости. Левой рукой я схватил со стола тяжелую хрустальную пепельницу и с силой швырнул ее — не в полковника, а в огромное зеркало в массивной раме, висевшее прямо над его головой.
Хрусталь врезался в стекло с оглушительным звоном. Тяжелая конструкция потеряла равновесие и рухнула вниз. Раздался глухой удар и вскрик боли. Тарасюк рефлекторно нажал на курок, но пуля ушла в потолок, выбив кусок лепнины. Пистолет вылетел у него из рук и заскользил по паркету. Полковник упал на колени, придавленный тяжестью рамы, оглушенный и дезориентированный.
Я двумя прыжками преодолел расстояние между нами. Схватил его за лацканы дорогого пиджака и рывком поднял на ноги, встряхнув так, что у него клацнули зубы.
— Ты хотел быть властью? — спросил я тихо и жестко. — Ты хотел быть законом? Вот твой закон.
Я нанес мощный, но контролируемый удар коленом ему в солнечное сплетение. Полковник согнулся пополам, судорожно хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Следующим движением я швырнул его на пол. Он попытался потянуться к пистолету, но я наступил тяжелым тактическим ботинком на его запястье. Я не ломал ему кости, но надавил так, чтобы боль заставила его разжать пальцы и взвыть от бессилия.
— Лежи тихо, — приказал я. — И молись, чтобы я не решил закончить начатое.
В комнате осталось только двое способных двигаться — мой отчим и прокурор. Областной прокурор Геннадий Романович, увидев, как легко я нейтрализовал полицейского, понял, что юридическая неприкосновенность здесь не работает. Боком, пригибаясь к полу, он начал пробираться к выходу на террасу, надеясь, что я занят Тарасюком. Наивная кабинетная крыса.
— Куда собрался, Гена? — спросил я, даже не оборачиваясь. — Вечеринка только начинается, а ты уже бежишь? Невежливо.
Прокурор замер. Он медленно повернулся ко мне, дрожащими руками поправляя очки, съехавшие на кончик носа. Его лицо было серым от ужаса.
— Назар… я тут ни при чем, — залепетал он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я просто гость! Я не знал, что Валера так с твоей мамой… Он сказал, что она не в себе. Я просто подписал бумаги! Это моя работа, понимаешь? Я все отменю! Я буду свидетелем против него!
Я почувствовал непреодолимое отвращение. Он был готов продать своего «лучшего друга» за одну секунду, лишь бы спасти собственную шкуру. Вот она, цена их дружбы и круговой поруки. Как только запахло жареным, они начали грызть друг друга.
— Ты признал живого, здорового человека недееспособным овощем ради его квартиры, даже не взглянув ей в глаза. И ты называешь это просто работой? — я резко взмахнул ржавой цепью, и она с грохотом опустилась на стол рядом с рукой прокурора.
Геннадий Романович пискнул, споткнулся о стул и упал на спину, по-пластунски отползая назад.
— Не надо! У меня есть деньги! Я откуплюсь! Я сделаю так, что к тебе никто не будет иметь претензий!
— Вон отсюда, — сказал я с презрением. Мне было противно даже марать об него руки. — Беги. Беги так быстро, как никогда в жизни не бегал. И если я еще хоть раз увижу тебя в этой области — бумаги тебя не спасут.
Прокурор не верил своему счастью. Он вскочил на ноги, сшибая мебель на своем пути, и вылетел через дверь террасы в ночную темноту.
Я повернулся к девушкам, которые все еще дрожали в углу. Они были молоды, жадны до легких денег и глупы, но они не заслуживали видеть то, что произойдет дальше.
— А вы чего ждете? Особого приглашения? Убирайтесь и забудьте дорогу сюда.
Они подхватили свои сумочки и босиком побежали к выходу, перепрыгивая через стонущего на полу полковника. Хлопнула входная дверь, и в огромном доме воцарилась тишина. Остались только мы. Я и мой отчим. Человек, который должен был стать опорой для нашей семьи, но превратился в ее палача.
Валерий Эдуардович стоял у стены. Он понимал, что бежать некуда. Охрана лежит в кустах, полиция стонет на полу, а закон сбежал через окно. Между ним и расплатой не осталось никого.
— Ну вот мы и остались в семейном кругу, — спокойно сказал я, медленно наматывая свободный конец цепи на ладонь.
Отчим попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса отчаяния.
— Назар, послушай, — начал он хриплым, дрожащим голосом. — Я все понимаю… Ты зол, ты имеешь право. Но давай решим все как мужчины, цивилизованно! Я перепишу на тебя все! Этот дом, машины, компанию! Я исчезну, ты меня больше не увидишь! А маме… маме мы наймем лучших врачей. В Европе клинику оплачу!
Я слушал его и удивлялся. Он до сих пор жил в парадигме, где любую боль, любой грех можно перекрыть банковским переводом. Он не понимал, что сломанную психику матери не восстановишь долларами, а унижение не смоешь контрактами на недвижимость.
— Ты правда думаешь, что я пришел сюда за твоими деньгами? — я сделал шаг к нему. — Думаешь, мне нужен этот бетонный склеп, пропитанный предательством? Помнишь, что ты говорил маме, когда надевал на нее тот ошейник? Тебе нравилось смотреть, как она просит каплю воды?
— Я не хотел! — завизжал он, вжимаясь в стену. — Это все алкоголь! Я не понимал, что делаю!
— Алкоголь просто показывает, кто ты на самом деле, Валера. А ты оказался чудовищем. С чудовищами не договариваются.
Поняв, что пощады не будет, отчим в отчаянии схватил тяжелый бронзовый подсвечник. В его глазах вспыхнула безумная надежда убить меня и спасти свою никчемную жизнь.
— Сдохни! — взревел он и бросился на меня.
Я легко уклонился от его неуклюжего замаха. Перехватил его руку, выкрутил ее так, что подсвечник со звоном полетел на пол, и сильным толчком отбросил Валерия в центр комнаты. Он упал на колени, тяжело дыша.
— Вставай, — скомандовал я. — Ты же любишь показывать силу перед женщинами? Покажи ее мне.
Он попытался подняться, но я нанес первый удар. Это не была драка в состоянии аффекта. Это была холодная, методичная работа штурмовика, который зачищает территорию от врага. Я бил жестко, выбивая из него воздух, самоуверенность и спесь. Валерий согнулся, хватая ртом воздух, его дорогая одежда покрывалась грязью и пятнами. Он пытался защищаться, махал руками, но мои удары находили цель.
Я бил его за каждый день, который моя мать провела на морозе. За каждую ее слезу. За то, что он превратил ее жизнь в сплошной ужас.
— Прости! — закричал он наконец, падая на паркет. — Прости меня, Назар! Я на коленях перед ней стоять буду! Я буду ей прислуживать! Только не убивай, умоляю! Я жить хочу!
— Жить хочешь? — я остановился, тяжело дыша. — А она жить хотела, когда ты ей объедки в будку кидал?
Я больше не хотел бить его кулаками. Это было слишком просто для него. Я поднял с пола ржавую цепь. Металл тяжело и холодно лег мне в руку.
— Поднимайся, Валера, — приказал я тоном, не терпящим возражений.
Он с трудом поднялся, держась за стену. Его лицо было неузнаваемым, с него слетела вся «элитность».
— Что… что ты собираешься делать? — спросил он, с ужасом глядя на цепь.
Я подошел вплотную и надел кожаный ошейник ему на шею. Он дернулся, попытался снять его, но я затянул фиксатор. Не так, чтобы задушить, а так, чтобы он почувствовал весь унизительный вес этого предмета.
— Пошли, Валера, — я дернул за ржавые звенья. — Пошли. Я покажу тебе твой новый дом.